Наша Родина Революция!

Автор:
Наша Родина Революция!

Мы не стоим Ленина! Как то сформулировал Дмитрий Быков*1, по старому доброму вопросу – захоронить, не захоронить? Видимо, исходя из этого же вывода, Россия решила, что отметит столетие революции…… показом фильма Троцкий!

На нашем счету: одна из двух величайших вспышек социальной инженерии в истории человечества*2. И как следствие, сразу после этого: первое в мире исследование междесциплинарного характера Богданова (1925); основополагающая для системных наук (кибернетики прежде всего) работа, исследующая обратную связь Анохина (1935); исследование структуры мозга Филимоновым (1933) заложившее основы, позволившие подобраться к действительно научным исследованиям, уже структуры сознания человека; победа в величайшем военном конфликте всех времен (1945), вывод первой техносистемы в 1957м и первого человека, за пределы планеты в 1961м году. А в 1967м, во время, когда люди на западе осознали (статьи Белла), что движутся к новому постиндустриальному будущему, в Советском союзе люди осознавая, что находятся на вершине своего могущества, за всю свою историю, празднуют пятидесятилетие революции. Советские граждане, олицетворяющие то время и то воодушевление, записывают капсулу времени с посланием будущему поколению…..

С 1991го*3 года заранее было известно, что у элиты и управленцев России, было 25 лет для того чтобы ответить на вопрос: что все это было? События, свершившиеся тогда величайшие, так что ответ нужно было подготовить непременно.

Видимо, так или иначе, осознавая свою полную никчемность, они даже и не пытались! Все то, время когда мы гадали (с 2001го, 03го, 07го, 08го года) субъектна – и способна ли обеспечить подлинное развитие – российская элита, вопрос был открыт (и правда хрен его знает, что определяет эту субъектность). В этом году стало окончательно понятно, что и Мюнхенская речь и конфликт с Грузией, и Скоково, и Таможенный союз, и Глазьев с Белоусовым в правительстве, и конфликт с Украиной, и Сирия, это все попытка выжить и ситуационное реагирование, пускай неплохих и достаточно патриотичных, но совершенно бесполезных (для задач стоящих перед Россией) людей. Никакого понимания идентичности России и как следствие понимания ее целей и стратегий у таких «стратегических субъектов» в принципе быть не может, а все ихние попытки «исправится» безнадежны.

В этих условиях, ребятам вроде нас, крайне важно подвести итоги послереволюционного столетия. Похоже, в этот юбилей нам есть что отметить!






Сейчас становится видно, что революция сделала из России, ее институтов, ее культуры работы с информации, ее принципов научной деятельности «генератор будущего»!

Это очень важно, возможно, если бы советский союз сохранился, мы бы так и не увидели это. Ведь так вышло, что 91й возможно не в меньшей степени, чем 17й, породил эти перемены в России. Собственно, советский проект и его революционная роль в истории человечества закончился за долго до 91го – где то начало косыгинских реформ (1965) и одновременного отказа от проведения их по сценарию проекта Глушкова. Или их конец, когда стало ясно, что ничего подобного его предложению реализовано не будет (скажем тот же 1967, когда мы как бы символически передали эстафету следующим поколениям через капсулу времени).

Но величайший проект России – которая вложила в него всю свою идентичность, всю творческую энергию и решимость создавать, на которую когда бы то ни было была способна – и Ленина, успел изменить нас настолько, что Революция стала нашей Родиной, а создание Будущего – технотронного; постиндустриального; когнитивного; нейронного; коммунистического – общества, Судьбой!








И до – с средины 19го века, начиная с работ Маркса – 1917го, когда мы благодаря Ленину схватку за будущие выиграли и после, погоней за будущим было занято все человечество. С эпохи промышленной и французской революций, несколько десятилетий пытались определить, в чем мы оказались и куда оно все движется.

Начал эту «большую рефлексию» Адам Смит, декларируя, что в чем-то новом. И вероятно у него есть конец [1]. Возникла экономическая, то есть научная парадигма рассмотрения шедших тогда перемен. Ведь социософские исследования Руссо (не говоря о других) проясняли ситуацию крайне ограниченно. Но тогдашняя (первая) вспышка социального инжиниринга и энтузиазм в его отношении, была вызвана именно этими, еще не научными, а социософскими успехами человеческого сознания*4 [2]. И инжиниринг ограничился деятельностью по созданию выборных процедур Кондорсе (установление тех норм и процедур которые мы сейчас считаем просто рациональными, тогда проходило по разряду вполне себе инженерии).

В общем, философская (то есть во многом размытая) убежденность новизны складывающийся системы миропорядка Руссо (1762), была наглядно и вполне научно показана Смитом (1776). У французов же четкой теории еще не было, а желание прорваться в будущие, уже возникло.

Потом, начиная с Сен-Симона и во многом Конта (позитивистов), сформулировали что это. Типа некое индустриальное общество [3].

В середине 19го века, на вопрос, куда движется новое (индустриальное) возникшее в промышленную и французскую революции общество, ответил Маркс [4]. Поскольку так отчетливо (на основе экономической науки), будущее стало проявляться впервые, оно вызвало огромный интерес и энтузиазм. Маркс, стал описывать их достаточно подробно и ему удалось нащупать примерные принципы, на которых будет построена реальность будущего. Как они были сформулированы (основы плановой экономики; очень большая роль науки в экономке; нарастающее замещение экономических отношений социальными) стало видно, что все эти черты общества будущего присутствуют уже в тогдашнем настоящем. Пускай и в не очень проявленным виде, главное они есть и с ними можно работать. Появились альтернатива, действительно начать работать с ними, приближая будущее или ожидать пока система постепенно наберет нужное количество микро изменений, постепенно преобразуясь – подход, который отстаивал Маркс, его последователи и впоследствии соперники Ленина (Плеханов и подобные).






Тем не менее, проявления следующего по счету общества, находились как бы в тени действующих в этом и поэтому первые шли постепенно и типа по Марксу. И в этом процессе участвовали не только люди создававшие теории и технологии, но и целые общества. Действовали они в неком контексте [5], который определялся логиками эволюции и развития экономики (расширения рынков), сгенерировавшими промышленную революцию и образовавшими индустриальное общество [6] (они же в свою очередь были основаны на логиках организации (разделения) труда).

Данные логики связаны с двумя, что ли режимами, функционирования киберсистем вообще. Либо режим «настроен» на самовоспроизводство, либо на расширение. Если у вас система которую можно описать как замкнутую, работающую прежде всего на то чтобы извлечь ресурсы из природы (косной материи), для этого самого воспроизводства, то система работает в режиме прежде всего гомеостазиса /простого воспроизводства. Если возле системы возникает множество ей подобных и они становятся хорошо связанными друг с другом, появляется достаточно плотное сетевое пространство. Появляется тот самый, прибывающий у всех на слуху эффект – синергии. Каждая отдельная система образованной сети становится несколько богаче (обогащенней) чем при прежнем существовании по отдельности. Задачи обеспечивающие свое воспроизводство и (прежде всего) развитие, которые выполняла отдельная система, теперь выполняет их в рамках куда более разнообразного пространства взаимодействия с другими подобными системами. Каждая отдельная система тем самым получает преимущества специализации на более удобных для нее операциях – в рамках своей роли, в уже коллективном организме – и возможность не тратить время и ресурсы, на переключения между разнообразными операциями по обеспечению этого воспроизводства и развития.

Хотя можно сказать, что общая задача для каждой отдельной системы данной сети сохраняется – извлечение энергии/ресурсов из окружающий среды. Просто теперь среда становится социальной.

Изолированные системы тоже расширяются и развиваются, но если происходит их вовлечение в плотную сеть подобных ей систем, они перестают быть изолированными, и энергия/ресурсы для расширения начинают генерироваться намного быстрее*5 и можно переходить в режим расширения и даже забыть о режиме (простого) воспроизводства (ориентироваться не на гомеостазис, а типа на аутопоэзис).

Вот и наша модель развития экономики через расширение рынков (капитализм), возникла, где то, условно в 1492 году, когда инфраструктура и транспортные технологии вышли на необходимый уровень и переключившись с воспроизводства, на расширение. Окончательно это произошло при переходе – через реформацию – к ссудному проценту (1520е) [7], позволившему перераспределять денежные ресурсы в соответствии с логиками расширения, а не логиками воспроизводства (цеховой хозяйственной деятельности). То есть когда инфраструктура была готова, пошел переход на другие идеологические принципы (реформация) и другие принципы распределения ресурсов (ссудный процент). Ушли цеха, возникли фабрики, чей принцип «работы на рост», аналогичен любой современной фирме.

Начался капитализм и через сотню лет все эти вышеописанные логики стали осознаваться человечеством. Первым, ко их хоть как то ухватил, был Антонио Серра (1613) [6], [8]. Дальше Смит внятно их описал (1776). Из его описания стало ясно, что эта движуха конечна. А в середине 19го века Маркс, приступил к вышеописанному исследованию того что после конца.

Все страны были включены в процесс движения к будущему, именно в этих логиках. В них, погоня за будущем, это появление новых технологий меняющих социальную систему, через генерацию их, механизмами распространения центром, своей системы разделения труда на периферию [6] и концентрации ресурсов (спроса) из периферии в центр (центрах, если они еще есть на конкретной стадии игры). Система разделения труда центра, расширяясь на периферию, создает в центре новые технологии/новые структуры, системы разделения труда, являющимися производными и ответвлениями от старых [9]. Из этой картины видно, что в момент когда остается только один центр, который к тому же распространил свою систему разделения труда на весь мир, мировой технологический прогресс хоть и достигает своего наивысшего этапа развития, останавливается в ожидании сингулярности (видимо либо через разрушение, всей системы и постепенную, медленную перестройку, либо черев мгновенную, через быстрое переконфигурирование системы на новых основах (что вероятно, связано с войной)).






Начиная со старта капитализма, в мире проявился процесс еще большего расширения рынков, образования единых региональных и даже мировых. То есть образовались площадки для конкуренции разных экономик и обществ, их технологических школ, через конкуренцию товаров ими создаваемых. Если на площадке достигалась победа одного товара над другим, то спрос, который раньше удовлетворялся побежденным товаром, передавался победителю.

С каждым раундом такой «игры», игроков начало становится все меньше. У проигравшего игрока, по сути, забирались все ресурсы необходимые для дальнейшего продолжения игры*6 на прежних, равных условиях*7. При таких «условиях игры» – должен остаться только один!

В 16м веке новая экономическая система только разгонялась, а в 17м достигла скоростей, что ее вполне себе, можно было заметить (что и сделал Антонио Серра). В этот век, она (ее центр) перешла в другое состояние. Оно в экономической истории называется «потребительское общество» (сначала Голландия, потом Англия) [10]. Возникла наука – как усилитель технологического прогресса – о конкретных системах (физических, отчасти химических).

Но самое главное, стал проявляться контур «конца игры». Несколько ее этапов уже прошли и стали вырисовывается ее следствия – складывание конструкции центр–периферия. Возник феномен, при котором чуть ли не все ресурсы мировой экономической системы, начали стягиваться в центр – Голландию. Потом, уже в достаточно большое общество – Англию.

Не удивительно, что образ конца истории/игры, сопровождает мировую культуру. Под конец игры, диспозиции игроков, их количество, начинают навивать мысли, о ее конце.

Исторический момент (начало 19го века), когда этот образ нам предъявили (в основном устами и мозгами Гегеля), совпадает с моментом установления основных характеристик нового общества (позитивистов: и получения им от этих характеристик – благодаря Сен–Симону – его названия (индустриальное)), которое было порождено механизмами постоянного расширения рынков. Исторический момент, когда мы увидели, что это именно большие разворачивающиеся тысячелетиями «игры» – у Переслегина это «европейское колесо» – где после конца каждой из которых, начинается следующая, это: [11], [12].

В 18м веке, мировые ресурсы (периферии) сконцентрировавшиеся в мировом центре – Англии, запустили промышленную революцию и технологические принципы и стандарты разных обществ (их систем разделения труда) участвовавших в глобальной игре/конкуренции – которые они пытались распространить на других игроков/соперников (их экономики) и тем самым забрать их спрос – стали хорошо формализируемы 8*, поскольку теперь, были результатом деятельности, по-другому, более организованных, коллективов людей и стали более удобны для распространения на другие общества (рынки).






В 19м веке, на котором мы остановились ранее, возникший в мире благодаря Марксу контекст, погони за будущим, проходил в рамках модели центр–периферия. Но теперь игра в диспозиции центр–периферия ведется со знанием, которое добыл Маркс (хоть и сам возможно, этого не хотел и видел процесс как постепенный и эволюционный*9) – возможна другая реальность и фундамент ее в нынешнем дне, а не только в далеком будущем. И работать с этим фундаментом можно уже здесь и сейчас. Для многих обществ открылся путь изменить или «перевернуть игру».

Существенные положительные подвижки в положении страны–игрока всегда происходили при следовании примерно одному и тому же рецепту: выход из чужой технологической зоны (системы разделения труда) и создание своей. Так на процесс захвата рынков и начала распространения Британией своей технологической парадигмы, после промышленной революции страны реагировали как Франция – полностью влиться в их технологическую зону (хотя потуги создать свою, у нее в начале были* [10]). Можно было как Германия.

Когда Фридрих Лист просек модель распространения Британией своего экономического господства, то стал проводить идею о суверенной модели экономического развития. Закончилось германским экономическим чудом при Бисмарке*10 и германцы хоть в несколько деструктивном формате, добыли себе финальную битву за глобальное господство (1940-1945).

Идея произведена на свет Листом, еще до возникновения концепции Маркса и выбранная стратегия, предполагала не «перевернуть игру», а выиграть в ней, существенно изменив подходы.

А вот еще одно общество – Россия – примерно в то же время, начала большой путь, чтобы игру перевернуть*11. Пойти по нему, Россию толкали фундаментальные параметры ее идентичности. Ну а дойти до конца, Россия видимо смогла, благодаря организованной, большой исследовательской (научной, наверно сказать будет не верно) деятельности.

Россия видимо в любом случае, двигалась бы в сторону создания общества будущего в настоящем. Но идя по этому пути, организовать вторую в истории, величайшую вспышку социального инжиниринга, Россия смогла видимо благодаря не самой ее идентичности, а специфическим усилителям, сформированным концепцией Маркса и марксистским движением, которые возникли в «организме» нашей страны.

С момента, когда в России начались минимальные попытки сформировать свою систему индустриального производства (1840е), пошел, скажем так, большой рефлексивный проект по формированию новой, адекватной картины мира, нового целеполагания и стратегии в стартовавшем индустриальном обществе. Тогда же, достаточно городская среда расширившееся (в это же время, в России появилась журнальная, первая «медиа среда») увеличило и число людей озабоченных вопросами модернизации. И стали образовываться, не экзальтированные и во многом деструктивные, небольшие группы вроде декабристов, а достаточно широкое и более конструктивное движение и интеллектуальная парадигма народников. Такие ребята как: В.Воронцов и П.Ткачев [13], отрефлексировали множество важных обстоятельств нашего социально и экономического устройства. Активность народников, с середины 19го века, поставила эти вопросы в центр общественного дискурса. Но до 1917гогода на самом генеральном уровне, основную работу по выбору позиции России в глобальной игре (в погоне за будущем) последовательно проделали Бакунин, Плеханов и Ленин [13].

Первые на этом уровне обобщения, которые сформулировал Бакунин, говорили о том, что отвечать на вызов перехода к индустриальному обществу России придется своим путем. Далее, когда марксистское движение окончательно сформировалось и пошло распространятся по миру и проникать в Россию, в обществе начали множится антитезисные по отношению к бакунинским, марксистские представления. Основной пафос: вспышка всего нового и самого интересного, возникновение нового общества, будет происходить на западе, будет глобальной, так что надо глобализироватся. Соответственно универсализировать те подходы к модернизации, которые существуют в любых обществах и в том числе в России. Этот подход развивал, прежде всего, Плеханов. Он, хоть и уводил дискурс с оптимальной для России стратегии модернизации, все же поддерживал его, на достаточно высоком интеллектуальном уровне и внес значимый вклад в наш большой рефлексивный проект.

Вывел рефлексивный проект на конкретные стратегические и технологические решения (что и обеспечило нашей революции статус социоинженерной) – Ленин.

Поскольку Ленин начал свою интеллектуальную и общественную деятельность как достаточно ортодоксальный исследователь мировых и российских процессов, а с другой стороны, был всегда заинтересован в реализации конкретных проектов (не стяжания статуса, который дает ему эта интеллектуальная деятельность, как допустим Плеханов), он стал творцом прорыва в понимании исторического хода социальных и экономических процессов.

Необходимо было сформулировать модель, которая бы адекватно описывала бы эти процессы. С революции 1905го года, все революционеры почувствовали близость и высокую вероятность революции, полноценной революции. Ленин буквально каждый следующий год после нее начал вносить изменения в свое видение оптимальной стратегии модернизации в России [13], 12*. Благодаря таким постоянным преобразованиям – и тому, что сделать их из за, своей изначальной ортодоксальной позиции, их нужно было множество – к октябрю 1917го, он доработал ее до предельно точного соответствия тогдашней реальности.

В итоге, за пару месяцев до октября 1917го он, а вместе с ним и подавляющие большинство в левых движениях (то есть тех, кто продолжал к тому моменту борьбу за то чтобы определить стратегию для новой России) в России, исходили из позиции, что из мировой (Британской) экономической системы и вместе с тем из «магистрального» марксистского процесса построения социалистического общества, нужно выходить [14] и создавать свое, на своих принципах, экономическое пространство.

Сейчас еще есть представление о Ленине вульгаризировавшим в своих работах роль революционных процессов в историческом процессе, по отношению даже к концепции Маркса [3]. После того вклада в экономическую теорию который внесли работы Хазина и Григорьева, видно, насколько Ленин более конструктивно по отношению к Марксу и тогдашним мейнстримным как марксистам, так и нынешним либеральным представлениям, описал устройство глобальной социальной и экономической системы и ее следствий для России и стран периферии [13]. Отсюда понятно, что по отношению к марксисткой миссии, продвижения к новому обществу, его видение не является упрощением Маркса (типа даже его не понял). Его понимание роли революций в социальных процессах и построении будущего общества, именно модификация Маркса, придание марксову видению адекватности. Ему стало ясно: «продолжение игры для стран периферии ничего не дает, нужно «игру переворачивать». Отсюда видимо ему стала видна роль революций в истории развития обществ. Так и получилось, перевернул и запустил процесс изменения нашего общества и всего мира.

Именно потому, что Ленин был заинтересован в точном определении диспозиций, России в глобальных экономических процессах, способствовало созданию предельно конструктивной атмосферы, возникшей в среде большевиков. И сейчас видно, как его ориентация на предельно объективное описание модели внешнего мира, привела к тому, что он единственный, смог выстроить партию как организованную, работоспособную и готовую ясно работать с целями в любой, самой изменяющиеся ситуации и как бы быстро не происходили события. Уникальная атмосфера, при разработке решений, позволявшая не искать нужные догмы, в концепциях которых придерживались (что общее свойство людей занимающихся не делом, а больше словом, пропагандой, осмыслением), а каждый раз приступать к абстрактной, рациональной разработке необходимого решения. Такие люди, оказавшись после октября 13* в центре властных процессов страны, запустили проект, именно переконструирования нашего общества, а не просто продолжения его воспроизводства (типа на здоровых основах), с теми же фундаментальными системными параметрами, что и раньше. Преобразованы были сами цели существования общества.






Если бы мы спросили сторонника эволюционного подхода Маркса, как общество будет переходить к коммунистическому, то он ответил бы, примерно, что то вроде (подобное он и написал): ставшее социалистическим, общество формирует в своих недрах структуры, обеспечивающие дальнейшее, уже коммунистическое, социальное строительство, выливающиеся в полноценное коммунистическое общество. Если бы мы спросили дальше: а что это за структуры, то уже с меньшей вероятностью можно сказать что он нам бы ответил, но по всей видимости, он описал бы связь этих новых структур с наукой и технологиями. Хотя возможно, сказал бы и конкретнее. Завел бы речь о том, что необходимы новые средства производства. Сейчас можно сказать средства осуществления социальной деятельности. Может быть, она действительно станет менее экономической.

Если это верно то, тогда если вы создаете социалистическое общество, с плановой экономикой и прочими атрибутами, то автоматически, запускается процесс генерации, уже коммунистического общества.

Наверное, одна из основных причин по которой мы полномасштабно не праздновали в этом году столетие революции, кроется в том, что этот чисто абстрактный, чисто логический вывод, практически никогда не рассматривался и не обсуждался, осмысляющими нашу историю.

Социалистический подход к управлению обществом сам по себе начинает видоизменять институты, принципы работы с информацией, науку данного общества, так что в последствии, они запускают (ускоряют) переход к следующему (коммунистическому или какому там) обществу. Если все идет нормально, то измененные институты, новая культура работы с информацией, наука, начинают порождать научно-технологические сообщества, способные создавать принципиально новые, основанные на новых фундаментальных технологических принципах*A, уже конкретные технологии, преобразующие все общество. Впрочем, если все идет не нормально и после 17го наступает 91й, процессы идут все равно в том же направлении (из всего этого и виден смыл того, что произошло в 1917 году).

Правда все это возможно, если научно-технологические сообщества работают в пространстве самовоспроизводящийся и самостоятельной национальной экономики, субъектной, не как часть другой социально-экономической системы, коей ее делает единая (с кем либо) система разделения труда, если она играет там периферийную роль. На данный момент, например, весь мир, по сути, придаток (сырьевой, интеллектуальный и т. д.) американской экономике и по этому, общества. Что, в частности можно видеть по тому, насколько для нас самих, основные (вроде фильмов) продукты нашей медиасферы «не съедобны» по сравнению с американскими.

Советское общество начало формироваться как раз в выше описанных рамках. По всей системе управления быстро распространились, новые принципы целеполагания (благо система управления стала предельно централизованной). Введена плановая экономика 14*. Началось изменение самих институтов общества.

Автор лучшей иностранной работы посвященной идентичности России, германский культуролог Вальтер Шубарт, в 1938м году, в своей книге «Европа и душа востока» [15], находясь в Риге «мониторит» перемены шедшие тогда в России и обращает внимание на всерьез прививаемую, новую, совершенно не свойственную нашей стране культуру, подробного и тотального проектирования и планирования всех сторон жизни. Говоря о этом – если понимать глубинное устройство идентичности России – удивительном «замесе», ее традиционных структур идентичности, основанных на творческой эмоциональности и с такой силой возводимого, предельно рационалистического, социального проекта, будучи совершенно не в силах представить и спрогнозировать какого рода конфигурация из него появится, из 38го года, просто призывает следить за этим интереснейшим процессом.

В науке, целеполагание тоже менялось, она начала преобразовывать свою структуру (уже в 1925м году член большевистского движения Александр Богданов, стал автором первой в мире работы, посвященной вопросам междисциплинарного характера [16]). А вопрос о науке принципиальный, она (если экономика страны самостоятельна) через технологии, способна менять все общество.

Из устройства социальных систем мы знаем, что вопросы познания, построения моделей среды и самих себя, генерации новой информации, являются в них центральными (в биосистемах тоже, хоть это и не так у них проявлено). Социосистемы особенно сильно изменяют самих себя по средствам получения и генерации новой информации [17]. И в вопросе как изменилось наше общество с 1917го года, центральным является тема – как изменилась наука. Ведь нашу условную «схему переворачивания игры» с курсом в будущее мы помним: новые (социалистические в марксисткой модели) принципы организации общества меняют (прежде всего) науку, она измененная, создает принципиально новые технологии, те же преобразуют его уже в условно коммунистическое (или какое там следующее). Впрочем, вектор на самоконструирование видимо не в меньшей степени определялся устройством экономики советского общества. В самой марксисткой теории, отдельно выделялось: общественная собственность на средства производства, дает важное преимущество социалистической системы, над капиталистической – осуществлять полномасштабное планирование экономической деятельности [18]. Ясно что если экономика у вас «под полным контролем», вы можете ее использовать, как средство изменения уже институтов общества.

Российской науке еще до 17го года было свойственна ориентация на исследование макроструктур (временных и пространственных). Ричард Найсбит в своей книге «География мысли» [19] приводит примеры свидетельствующие о все большем интересе исследователей в разных странах мира к частным вопросам, по сравнению с общими, если мы двигаемся по странам с востока на запад и к общим (макро) вопросам, по сравнению с частными, если с запада на восток 15*. Из этой закономерности понятно, почему западные исследователи (прежде всего американские и британские) чуть ли не вообще, удаляют вопрос целого – с ним часто и вопросы о рассмотрении макросистем вообще – даже из своих методологических научных подходов. Ориентируют их на решение конкретных задач и иногда видят в этом цель целых наук [20 Авдеева З.К., Коврига С.В., Макаренко Д.И., Максимов В.И. Когнитивный подход в управлении.]. Страны с континентальной Европы вроде (Франции и Германии) проявляют оживленный интерес к общим вопросам, Россия попирает все нормы морали и нравственности в увлечении ими, а для китайцев нет такого преступления, на которое они не готовы были бы пойти ради такого рода «общих» исследований)). И нужно сказать, что в этом плане «серединная империя» это именно мы.

Россия находится в идеальном положении, для исследования «общих» вопросов. С одной стороны ее всегда заботят макропроцессы и системы, с другой культура рассмотрения микросистем тоже присутствует*16.

Вообще свойство нашей науки – ориентироваться на слишком общее, казалось было постоянной ее проблемой. Ведь так она слишком далека от технологий, – как конкретного воплощения научных исследований и разработок – имеет с ними недостаточное количество связей.

Теории плохо переходят в технологии!

Еще одно свойство – отсутствие достаточно развитой культуры системного мышления, в наших научно–технологических коллективах и управленческой, аналитической и технологической деятельности в стране.

Теории переходят в недостаточно проработанные методологии!

Но такое положение сохранялось пока социальные и технологические системы находились в равновесии и фундаментальные технологические принципы начавшие применятся еще со времен промышленной революции, давали «отдачу». В этой ситуации нужно было постоянно генерировать конкретные новые технологии, где наша культура научно–технологической интеллектуальной деятельности и давала слабость. Когда же мировая система дошла до пределов роста (игра стала подходить к концу) и технологические принципы разработанные в 18м веке не генерируют больше роста, она очевидно будет выходить из равновесия. Поэтому основной задачей в мировой науке будет разработка новых таких принципов, а в этом уже слаба не наше научно–технологическое сообщество, а то которое порождает Маск–Эффект, технологической мастурбации.

Наша способность, все рассматривать на макро уровне, – и в силу довольно далеких от выстроившей всю мировую техносреду, западной науки, исходных подходов (так же несильной встроенности наших научных коллективов в мировую научно–технологическую деятельность), большей чем у других, склонности подходить ко многому с чистого листа – нужным образом видоизмененная во время советского проекта, позволила начать преобразование сначала своей, а в дальнейшем и всей мировой социосистемы. Позволила начать движение в сторону создания технологий изменяющих принципы организации человеческой деятельности и перезапускающих историю, а не просто разгоняющих движение (на все тех же фундаментальных технологических принципах) к концу игры/истории и просто затухания индустриального общества.






Итак, советский проект, с его новым целеполаганием и плановой экономикой, изменил русскую науку.

Во-первых, без него, изолировавшего нашу науку от мировой, она скорее всего, стала бы вливаться в глобальный научный поток, создаваемый побеждающими в игре. Россия без своего проекта, начала бы решать те же научно–технологические задачи, что и мировой центр. Даже со своей ориентацией на общие вопросы, она начала бы встраивается в рамки его системы «научного разделения труда». Советское же общество держало науку как бы в некоторых рамках, определяло ее подходы. Во-вторых, по иному устроенные институты, исходящие из другой экономики, другого целеполагания, достаточно долго эксплуатировавшиеся в России, задали особые свойства ее научного сообщества.

В то время когда западное общество, созданное для того, что бы жить любить и верить (как там, у отцов основателей, в их конституции: неотчуждаемое право на стремление к счастью?) в общем, наслаждаться жизнью, а в процессе наслаждения, уже развивать культуру, науку, технологии и справлялось с этим (последнем точно), по идее куда лучше, чем советское, наше общество с 1917го года создавалось как идеократическое, проектное. Его создавали не для «удовольствия», а для исторических свершений [21] и соответственно наука и технологии в нем, должны были играть куда более существенную роль, чем в западном. И в каком-то (самом для нас важном) плане, так и вышло!

На западе технологии играли обслуживающую наслаждения, любовь и просто обыденную жизнь, роль. Тем самым закрепляли и углубляли общий вектор задаваемый институтами западного общества [22]. Общество у них, можно сказать впереди науки. В советском проекте, наука объективно, исходя из самого устройства общества как «инженерной конструкции», была нужна для самого функционирования, этой конструкции [23].

Здесь заметим: можно предположить, что если в советском обществе не будет достаточно хорошо установлена связь науки и технологии, то сама конструкция окажется под ударом.

Наука и технология вне зависимости от того, как это могли исполнить конкретные технологи и управленцы, бала погружена, как бы в самые «недра» советского общества. То есть в отличии от западного, советское, благодаря науки и технологии, могло видоизменятся само [24] (как вероятно и задумывалось основателями, социальными инженерами нашего советского проекта), а не ждать, пока социальная система будет менять себя через кризис и распад – после чего наука и технологические школы, будут «ждать» сборки нового субъекта развития, для того чтобы обслуживать уже его – как все это и происходит в западных обществах. По общей логике (которая надо еще раз проговорить действовала вне зависимости от целеполагания конкретных управленцев) любой акт социального и экономического преобразования в рамках советского общества, должен осуществляется с позиций и средствами науки и технологии.

По итогам прошлого века и перед большим социальным и технологическим переломом, мы видим, что западная наука лучше справлялась с обеспечением продвижения прогресса по уже существующий траектории. Подход «бери от жизни все» им в этом хорошо помогал. Советская же наука, лучше была подготовлена к созданию коллективов и технологий их создающих, необходимых для преодоления разлома и для задач «перезапуска» прогресса.






Погруженная в недра советского общества наука, с предельной скоростью и достаточно радикально, меняла нашу социальную систему. До тех пор конечно, пока ограничения в искусности и компетентности управленческого класса начало давать о себе знать и тормозить перемены. Это всегда происходит, во время перехода социальной организованности на логики, диктуемые не сами объективными историческими социальными процессами*17, а изменениями в системе которые необходимо производить полностью осознанно и при полноценном планировании (в СССР это переход от Сталина к Хрущеву, в Российской империи, во время [25] Екатерины Второй).

В этот момент когнитивный и прочий потенциал управленцев и технологов, и дает о себе знать – либо они способны управлять преобразованиями и постоянными переконфигурированиями системы, либо будут двигаться по инерции уже существующей в системе. Стоит ли добавлять, что в случае движения по инерции длительное время, предполагает движение в тупик, поскольку в момент, когда системе задавалась изначальная траектория движения, делалось это в среде революционных, то есть слабо (нечетко, неподробно) спланированных и плохо организованных актов. В подобное революционное (и несколько позже) время система начинает двигаться просто в новом, нужном направлении и этого самого по себе, на первом этапе, более чем достаточно (уже продвижение, уже прогресс). Но по мере приближения к цели, требования к «точности траектории» и вместе с ней компетенции «штурманов» с «пилотами» возрастает*18. Если они не справляются, наступает переломная точка, после которой траектория развития меняется на траекторию угасания проекта. В СССР это был 1965й год, тогда с одной стороны, советское общество достигло пика, создав в своих недрах проект системы автоматизированного управления своей экономикой, а с другой, управленческая элита от него и отказалась [26].

В начале 1960х годов в плановой и по этому, не очень самопорождающей (как в рынке) экономический рост, советской экономике, понадобились «усилители для роста». Элита страны всерьез озаботились экономическими проблемами. За экономику в стране стал отвечать Косыгин, который поддержал до того не популярный [27] среди управленческой элиты проект автоматизированного управления экономикой. Но в новой ситуации Виктору Глушкову (в 1962м при поддержке Келдыша [28]) удалось его «пробить». В это время система уже совершила свою (упомянутую ранее) перестройку в режим «управляемой траектории». Элита при Хрущеве сделала выбор в сторону ухода от проектности и всех тех идеалов, которые собирался воплотить Глушков, но инерция движения к ним (как минимум в 62м) продолжала работать сама собой. Тем не менее, все то, ради чего создавали проект, ради чего все это время жили – создание нового общества – от всего отказались! То есть наука (научное мышление) заложенная в фундамент нашей социальной организованности, сама по себе, все это время (до середины 1960х) делала колоссальную за нас работу и на пике создала этот невиданный технопроект.






Помимо всего этого вышеописанного, внутреннего фактора, подготавливавший наше общество к новому социальному будущему, был и внешний. Связан он с постепенным (пусть и не самым оптимальным, эволюционным, а не революционным как у нас, путем) генерированием постиндустриальных структур, в границах пока индустриального общества и воплощающегося именно в науке.

Речь о важнейшем шаге, к нему шла наука со времен уже упомянутых промышленной и французской революций, когда многим очутилась возможность менять общество при помощи науки (первая вспышка социальной инженерии). Если Кондорсе может разработать для нового общества процедуры голосования (начать применять технологии к социальным системам), то возможно, теперь так как мы преобразовывали косную материю (и в частности преобразовывали различные механизмы), сможем преобразовывать социальные системы?

Науки подошли к порогу, когда стали поставлять технологии для изменения не только технических, но и социальных систем. В перспективе, поставщик технологий теперь наконец и гуманитарные науки.

Сама возможность создавать подобные технологии у науки стала появляться, не когда индустриальное общество возникло (в эпоху промышленной и французской революций), а когда вступило, видимо в свою последнюю стадию. В ее преддверии, как указывал тогда Вебер [3], социальная жизнь, стала окончательно определятся экономикой. Обзаведшись «технооболочкой» («техногенное общество» где то с 1920х) отделяющей его от природной среды (мы стали/начали жить в городах), ему понадобились разные формы знания, позволяющие управляться с такой возросшей сложностью общества. Понадобился инженерный к нему подход. С 20х годов наука и стала производить методологии и теории, позволявшие ей подобраться к созданию социоориентированных технологий и в 1948м году появилась научная вершина – кибернетика. И с этого года, как сказал один из величайших математиков того периода Никита Моисеев: «кибернетика задает стандарт мышления».

Но на западе, в силу уже сказанного о роли и месте науки и технологий в западных обществах, кибернетика, как только стала испытывать кризис*19 развития, ушла не только со своего центрального места в их научной культуре, но и вообще вытеснена на глубокую периферию научной деятельности. Как какая ни будь мода, она была сменена на другие системные подходы в рамках различных теорий и методологий прикладной математики. То что кибернетика в отличии от них, имела статус не просто теории или методологии, а науки, ни чуть не помешало этому процессу. В итоге сейчас, в сколько-нибудь значимых западных университетах и даже исследовательских центрах, нет научных структур, занимающихся непосредственно кибернетикой.

Теории и методологии для решения задач исследования и разработок в социальных системах возникшие (с 20–30х) как достаточно для этого сложные, стали целенаправленно переориентироваться на собственно социальную проблематику, когда индустриальное общество начало подходить к концу своей последней (техногенной) стадии развития. Условно с 1970го [29] года, все то, о чем говорил Маркс, началось. Стартовал переход к тому самому, более «социальному» [3], более «гуманному» этапу развития в человеческой цивилизации. И с 70х годов в мировой науке возникла парадигма поменявшая направление исследований в сторону социальных систем и создания социальных технологий. Она задала конструктивные рамки и советской науке (правда последняя так же участвовала в создании нового вектора исследований в мире).

А в советском обществе ориентированным не на эволюцию и развитие в доминирующей в мире парадигме, а на «переворот в игре», кибернетика также как и наука в целом, в этот период становится основой для изменения общества и обеспечение данного «переворота»*20. В итоге представления западного научного сообщества менялись в зависимости от конкретной конъюнктурной задачи, которую решало общество, а советские были константными, пока не решили задачу перехода на следующий этап развития.

В это время внешние фактор – в той части, в которой наука в СССР была частью мировой – тоже заставлял делать шаги по направлению к теориям и методологиям, заменявшим кибернетику как основной инструмент исследований. Но эта замена корректировалась при помощи (ранее описанного) внутреннего фактора, в конструктивном направлении. Ведь кибернетика, в отличии от западного, проникнув в советское общество, заняло в нем особое место. В СССР, как и сказал, Моисеев, она действительно задала стандарт мышления. Она идеально подходила для решения задач, которые стояли перед советским обществом. Поэтому когда кибернетика с 70х годов начала терять свою центральную роль в науке, происходило это и на западе и в Советском Союзе, но у нас она, перестав быть конкретным средством исследований и разработок, превратилась в этот стандарт мышления, основу культуры мышления в наших научных сообществах.






Перехватившие инициативу, различные направления прикладной математики, в 70х годах позволили подступится к серьезным, подлинно научным исследованиям социальных систем и разработкам социальных технологий. Основной прогресс был связан с Теорией игр и Теорией комплексных систем. В 80х годах эти исследования и разработки пережили бурный рост. С начала 80х была запущена «рейганомика» и новая технологическая волна вместе с ней, повлекшие за собой некоторые изменения в системах организации труда [3]. Появилась уже социальная среда, для подобных новых исследований и разработок. По крайней мере, то что делал Джек Велш в Дженерал Электрик [30], явно явилось следствием проникновения новых организационных и социальных технологий в бизнес. В те же года, были разработаны принципы управляемого хаоса[30], [31]применявшиеся в сфере «международных отношений» [32])).

Все подобные успехи происходили на западе, но как и следовало ожидать из вышеописанных параметров западных социальных систем, они мало решали проблему выхолащивания фундаментальных технологических принципов созданных еще во время промышленной революции и даже прицепов организации труда вообще*B, как минимум с 16го века. Новые технологии работы с организованностями в трудовых коллективах, в силу описанного [33], до сих пор понимается, как внедрение скучных [34] и оттого во многом не работающих, методов работы с персоналом. Атлантическим технологическим школам, удается производить методы, но они все не про то, все мимо.

В 90е годы игра, рассматриваемая нами, перешла на финальный этап. Советский проект окончательно угас и американская система разделения труда поглотила советскую, став глобальной. Остался только один. Упершись в пределы роста (планета закончилась) их система и сама вышла на «траекторию затухания».

Их «затухание», освобождало место для игроков, которые в тупике пределов роста (в качестве центра системы) не находятся и не обменены перманентной необходимостью продолжать движение в прежнем (технологическом, экономическом…) направлении. И важно, что это именно тупик (а не пит–стоп или развилка там…). Есть серьезные основания полагать, что гегемон «сделавший» эпоху – а в нашем случае речь не только о США и их 20м веке, но и о атлантической цивилизации и о пяти–пятнадцати веках, которые вывели человечество на индустриальный этап развития в целом – со всеми своими принципами организации труда и фундаментальными технологическими принципами – на которых стоит (в нашем случае индустриальный) этап развития всей человеческой цивилизации – просто напросто «срастается», обнаруживая свою полную неспособность смотреть на них со стороны и менять их, а любое дальнейшее развитие понимает и осуществляет как углубление в этом же направлении. Возможно это судьба каждой цивилизации, которая «делает» эпоху.

Все технологии, которые она создает, не преодолевает кризис, а пытается разве что «разогнать» прогресс, по старому, тупиковому направлению, в надежде «перепрыгнуть пропасть» (маск-эффект). Насколько сейчас видится, природа сегодняшних передовых технологий, включая 3D принтеры, полную автоматизацию производственных (то есть продуктивных; но она предполагает, что и части когнитивных и регулятивных) процессов, любые технологии основанные, прежде всего на телекоммуникациях (а также находящиеся на нынешнем (т. е. на сегодняшнем и еще плюс лет пятьдесят как минимум) уровне развития нано-технологии (или то что сегодня под ними подразумевается (Глазьевым, допустим))), являются непосредственными производными от фундаментальных технологических принципов, созданных как не забавно, еще во времена промышленной революции. Это все прежняя модель, основанная на автоматизации принципа обратной связи – в производственных и организационных процессах – а вместе с ней и принципа разделения труда вообще*21.

Прорыв же вперед, как сейчас можно судить, связан с серьезным изменением траектории развития экономики и технологий. Из всего того, что мы знаем благодаря Хазину, Григорьеву и прочим полезным ребятам, движение вперед в создании новых технологий, связано с эксплуатацией определенной модели, основанной на расширении*22 системы разделения труда и по этому, по определению имеющей пределы роста. Таким образом, старая модель в принципе не может породить новые технологии [35], необходимые для запуска движения вперед (и вообще какого бы то ни было экономического роста), поскольку она дошла до пределов своего расширения. Единственная возможность двигаться дальше, это изменить модель полностью (перевернуть игру), изменить ее фундамент – собственно фундаментальные технологические принципы. Генерирующие на их основе, совершенно новые технологии, встанут в независимое по отношению к старым положение. Они не будут связаны с распространенностью и массой, старых, относящихся к прежней, индустриальной эпохе и смогут создавать техносферу с нуля. В этом случае экономический и технологический рост возобновляется (возникает новая игра*23), до момента предельного (глобального) расширения одной из возникших новых систем («игроков») разделения труда. Но это в том случае, если мы решили что-то менять, а не ждать естественного хода процесса*24 конечно и не будем так же надеятся на возведения шестого технологического уклада. С мыслью Хазина о невозможности следующего, основанного на автоматизации, уклада, хорошо и живописно согласуется диспозиция, описанная Алексеем Жданко, в его работе «Эволюция управляемых систем» [36]. Обращая внимание на общую закономерность, в соответствии с которой любые робототизированные системы, также как и прочие, должны «бороться» с энтропией и каким-то образом, периодически заменять свои компоненты, пока не будет создан искусственный интеллект и они начнут делать это сами, а еще лучше сами их совершенствовать, человек будет неотъемлемой частью такой робототизированной техносреды и должен будет соответствовать тому технологическому уровню, на котором находятся весь созданный им, мир робототехники. Заметим это довольно прогрессивное понимание автоматизации, воспринимаемая обычно как изобретение какой-то хреновены, которая просто дальше работает и ни как не связана с людьми ее обслуживающими, которые надо сказать, имеют рабочие места, только потому, что на их деятельность есть спрос, генерируемый людьми, которых «собралась сокращать» массовая автоматизация. Пределы роста же, уже с нами (шарик закончился), поэтому дойти до этой головной боли, в обозримые десятки лет, нам не придется – просто неоткуда, взять тот уровень разделения труда, который позволил бы нам выйти на подобный технологический рост [37], при котором массовая автоматизация возможна. И поскольку это закон, верно и обратное: если массовую автоматизацию (каким-то чудом) проводить, то уровень разделения труда начнет падать и вместе с ним провалится автоматизация.

Не в силах сгенерировать новое, Атлантическая цивилизация пошла по нисходящей, освобождая место для принципиально других технологических решений, как бы показывая, чтобы не делали Маск и прочие, это не запустит экономический рост. Здесь видно, что это «парный танец». Атлантика в 1991м можно сказать, одержав победу над Евразией, стала освобождать последней, место для воплощения уже ее, евразийского могущества. Советский проект, изменив наше общество в 91м, как бы «освободил» его от себя, уже тоже (раньше) зашедшего в тупик. С 1965го он отказался от создания технологий выводящих нас в будущее и только после его самоликвидации, появилась возможность продолжить дальнейший их поиск. Видоизмененные, можно сказать усовершенствованные советским проектом, институты России, получили возможность самоорганизовываться наиболее оптимальным для выполнения ее задачи, прорыва в будущее, образом*25.

В 90х этот процесс и пошел. Теперь, когда пределы роста достигнуты, от науки и технологии, наконец, можно было ждать очень многое (они либо смогут, либо не смогут провести нас в будущее), а общий мировой тренд поиска новых подходов (пусть тупиковых как в Атлантике или обнадеживающих как надеемся в Евразии) смог включить и Россию. Что как сейчас видится, дало российскому научному сообществу возможность не только, как другим, осуществлять поиск нового, но и формироваться как наиболее адекватное, именно задачи «образовывания будущего».

Для того чтобы стать субъектом способным к конструктивной научно – технологической деятельности, российская наука на первом этапе, должна была себя «перезапустить». Этим и занялись основные акторы российской передовой научно – технологической деятельности, ориентированной (с 70х) на исследование социосистем и совершенствованием методов исследования этих и подобных по сложности систем.






Исследования и разработки в новом направлении продвигались в основном за счет Теории игр и Теории комплексных систем. А благодаря таким ребятам как Томас Шеллинг и Владимир Лефевр, для этих целей, внутри себя, они развили полезные направления, соответственно: стратегическое поведение в Теории игр (в особенности, когда Теория игр стала взаимодействовать с Математической теорией управления) и рефлексивное управление в Теории комплексных систем*26.

Важно также что в 90е благодаря Стивену Амплби, кибернетика тоже, стала поворачивается в сторону социологической проблематики, уходя от слишком сильного (с 70х) проникновения в биологическую –благодаря основоположнику рассматриваемой нами гуманитарной парадигмы в этой науке, Хайнцу Ферстеру – тематику.

В России лидерами передового научного тренда, на исследование социосистем, системными научными теориями и методологиями были те, кто взаимодействовал с мировыми лидерами. Это, прежде всего Владимир Лепский, ученик Владимира Лефевра с начала 70х работавшего в США и развивавшего свою Теорию рефлексивного управления (созданную им еще в СССР [38]) на базе начавших как раз тогда возникать в штатах, новых ориентированных на социальное, научных методологий.

Внутри страны тоже были те кто, по всей видимости, сыграл огромную роль в создании направлений исследования, которые произведут на свет новый технологический фундамент общества будущего. Поэтому нужно отметить тех, кто работал с Владимиром Бурковым. В конце 60х он был фактически первым, кто поставил вопрос об искусственном интеллекте на хорошую теоретическую базу*27, начав работать над своей Теорией активных систем.

Исследования в рамках этой теории сконцентрировало внимание научных коллективов на вопросе адаптивных механизмов «активных систем», что в 90е, привело следующие поколение исследователей работавших с Бурковым – прежде всего Владимир Цыганов – к важной для нас исследовательской теме адаптивных алгоритмов [39], перспективной с точки зрения создания новых организационных (гуманитарных) технологий.

Вот в это время 90х и произошла сборка российской науки, как субъекта будущего прогресса на этапе «конца истории».




Интересно что на этом этапе завершения большого цикла игры, завершился и «большой дискурс», начатый чуть ли не со времен начала игры. Точнее когда осознали, что вообще, какая-то игра началась, что начался какой-то новый процесс, порождающий изменения в обществе. Тогда к современному современникам обществу, дали название, явно свидетельствовавшее о его отличии от прежнего – индустриальное. Это сделал Сен–Симон [3], а Конту во многом на основании данных различений, удалось начать минимальную формализацию рассуждений философского характера об обществе и перевести их на «научные рельсы», создав из ни науку – социологию. С данного периода Гегель и поднял тему конца истории.

В 80х с их рейганомикой, запустившей последнюю фазу игры и риторикой конвергентности, а потом и перестройки, Фукуяма вновь вывел тему конца в широкое обсуждение в своей статье 89го, а после 91го стало ясно, что эта тема не шутка и он решил подвести итоги в своей книге 92го. В середине 90х с этой темой как казалась, расправились социологи: Бауман, Гидденс и Смарт [3 с. 143-146]. Оглянувшись по сторонам и как на предыдущем аналогичном (античном) этапе прошлого цикла игры, заявили: «Я был ничто и теперь стал ничто. Прохожий, ешь, пей и веселись». Но в 2000е – за три года до начала глобального кризиса и входа в эпоху фундаментальной переконфигурации мировой экономики – эта инфернальная тема энтропии и «тепловой смерти», вернулась в новом образе «плоского мира» (Томаса Фридмана). Что наверно должно подготовить нас, толи к новой сетевой и действительно принципиально более плоской экономической и социальной реальности, толи к грядущей феодальной и средневековой эпохе, возможно темным векам и безвременью.




Как описывает сам Владимир Лепский «с 1994го года мы ушли (его группа занимавшаяся проблематикой рефлексии) из всех международных научных структур, на переосмысление своих научных позиций». Началось что-то вроде второго – со времен «бакуненско-плеханово-ленинского» – большого рефлексивного проекта. Оно вероятно и должно было так произойти, после первого, в рамках которого определили куда двигаться, второй был уже углублением первого и отвечал на вопрос как двигаться. Осуществлялся проект при этом, уже в научно-технологической сфере, а не сфере государственного и общественного строительства (инжиниринга). Пошел перезапуск российской науки (самой важной для нас ее части).

И в начале 2000х, уже можно сказать группа Лепского, вновь вышла в международное научное пространство. Но в процессе сборки российского «субъекта науки», проявилось то, что сделал с нашими научными сообществами советский проект.






В рамках Теории игр, Теории комплектных систем и отчасти кибернетики второго порядка, было проведено достаточно важных исследований и разработок, которые с точки зрения ожидаемой технологической революции, позволившей бы, видоизменять и управлять социальными системами, так же как и инженерными или техническими, были очень важны.

Но если в среде научных субъектов, создающих и обозревающих такие исследования и разработки, нет с нужным для этого целепологанием и методологическим подходом, перейти в ожидаемую технологическую революцию, им почти не суждено. Никто ключа к социальным системам – как это ранее сделали, допустим при создании кибернетики, в результате исследования темы (Анохиным прежде всего) обратной связи – в этом случае не подберет (не на социологов же надеться)) ).

У мировой науки был «интегратор» способный задать необходимое для этого целеполагание и методологический подход. Им была та самая кибернетика. Но «благодаря» ориентации западной науки на конъюнктурные задачи она «ушла в песок», не оставив после себя даже своей ценной культуры и образа мышления. Она, конечно не выдержав масштаба задач, превратившись в кибернетику второго порядка, стала практически философией (как отчасти вероятно и должно быть, когда мы приступаем к новой и вначале непонятно как устроенной, сфере), но вот уже полное ее исчезновение, это заслуга устройства западных обществ. В данной ситуации сложности и разнообразия задач, разнообразные направления прикладной математики перехватили у кибернетики ее предметы исследования. Эти направления, даже такие как Математическая теория управления, Теория комплексных систем и тем более Теория игр в отличие от кибернетики, не «работают с целым» [40]. Исследуются отдельные (хоть часто и связанные с целым) эффекты, закономерности и процессы*28. Только постепенно, где-то в 90е разгребая сложность, навалившуюся на нее, наметился хоть и не слишком резкий поворот в сторону социальных тем.

Кибернетика ставя перед собой традиционную задачу «увидеть целое», в более сложных организованностях, чем каждая киберсистема по отдельности, уже в социальных системах, выйдя за пределы рассмотрения конкретной киберсистемы, по сути, сосредоточилась на ее же взаимодействии, с находящейся рядом, такой же системой. Вопрос как они все вместе (во множестве таких) организуют целое, не ставился. Точнее он был в перечне других и по убеждению исследователей был якобы равен другим и так и затерялся. Поэтому в кибернетике, в период разгребания ей всей сложности на нее навалившейся, вопросы о социосистемах также практически не ставились. А когда она ушла из центра внимания мирового научного сообщества, подходов к социальной системе как целому вообще не осталось.

Сам же вопрос о устройстве социальных систем, при разработке технологий образующих новое общество, поскольку им видимо придется вступать во взаимодействие и упорядочивать не физическую организацию труда, а интеллектуальную, так же важен, как и вопрос о устройстве систем из косной материи, при создании технологий образовавших общество индустриальное. И основные знания нужные нам для построения подобных технологий, предстоит «добыть из социальных организованностей».

Социологическая наука нам в этом тоже не помогала. Там можно сказать наоборот, подход был ориентирован на так скажем, «слишком целое» и взаимодействия ее отдельных элементов плохо была видна и плохо формализовывалась. Самое же важное для ученых и технологов в их способности создавать теории и соответственно технологии, это именно фокус рассмотрения вопроса. Пока он не предполагал даже постановки вопроса (кроме как у каких ни будь философов науки) – что делает и воспроизводит социальные системы как целое? Общий вектор всерьез исследовать социальные системы был взят, но самое важное для этого в становлении всех наук – ориентирование на фокус позволяющий увидеть и описать целое, постановка такой задачи не произошла. Движение науки по своему передовому направлению, в то время не могло создать социальных технологий (не как отдельных приемов, а установление именно четких общих принципов, на которых строятся социосистемы и которые можно было бы переводить в инженерные и технологические принципы, применимые к социальным системам). Не удавалось выявить тот общий принцип, делающий системы целыми. То есть, по сути, не удавалось ответить на вопрос – что такое социальные системы вообще?

Посмотрев на что, мы сможем увидеть в динамике, как социальная система возникает, преобразовывается, расширяется (в экономической науке – особенно благодаря Хазину и Григорьеву это более или менее достигнуто)? Если мы говорим вообще о какой-то социальной системе, то есть о разветвленных цепочках связей, где ее границы? Какие группы входят в нее, а какие нет? Без ответа на эти вопросы, нет возможности четко определить функциональную структуру системы, какие группы какую функцию выполняют и как и по каким конкретным процедурам с другими согласуются. Отсюда не о каком «дискретным» – а не «аналоговом» и философском так сказать – инженерным и технологическом управлении и конструировании социальных организованностей и речи быть не может. Получается управление и инжиниринг возможен, но так же как мы это делали все века – просто произнося правильные мантры. Чем и занимаются сейчас в своих книгах, всевозможные «гуру менеджмента». «Философское управление» возможно, а вот научное нет!

Короче от рассмотрения темы целого, зависело не только само существование групп занятых этими вопросами и пытающихся дальше двигать науку по направлению к технологической революции в гуманитарных научных областях, но и была центральной в вопросе исследовательской успешности данных групп.






В научном сообществе России наоборот. Вопрос о целом, вне зависимости от доминирующей «моды», на те или иные методологии, является центральным [41]. Он благодаря советскому проекту – и той роли, которую в силу характеристик этого проекта заняла в частности кибернетика – стал определяющим в самой исследовательской культуре наших научных коллективов.

Как и должно было случится по общей логике движения, о которой было сказано выше [курс на построение социалистического общества – преобразование институтов – переориентация научной и технологической деятельности на радикально новые технологии – технологическая/промышленная революция – возникновение следующего после индустриального общества/коммуниззззм???] во исполнение такого пути, советский проект преобразовал, изначальную ориентацию наших научных сообществ нашего общества, на рассмотрение макропроцессов и макросистем, в сторону исследования их, еще и как целого.

Кибернетика как центральная область исследований уходила на задний план и в Атлантике (западе) и в Евразии (России). Но в последней в силу характеристик советского общества она заняла настолько центральное положение, в структурах его научных сообществ. Это в отличии от США и Европы, осталась основой культуры мышления, стала выполнять роль стандарта (Моисеев) мышления. Содержавшаяся же в «кибернетической культуре мышления», ориентация (о чем говорилось выше) на удержание рамки целого, при исследовании систем и процессов, видимо сильно определяла то, каким именно предстанет перед нами (каким подходами будет привержен), «перезапускавший» себя в 90е, субъект новой российской науки и в частности группы занятые передовыми гуманитарными технологиями. Как и в мире, передовое научное направление занятое исследованием и разработками в сфере социальных и гуманитарных систем у нас стало – рефлексивное управление. Основной группой проводящей научно- технологическую работу в этой парадигме, стали одни из тех ребят, кто в Советском союзе занимался автоматизацией систем управления и благодаря Владимиру Лепскому, имел доступ к передовым технологическим подходам, возникшим в 70е в мире.

Так «группа Лепского» и стала нашим основным (но не единственным) научным субъектом развития. В начале 2000х «группа Лепского» сформулировала основные подходы, из которых она могла бы, вести продуктивную научную и технологическую деятельность и вновь вышла в международные научные структуры.






Подход в рамках Теории рефлексивного управления уже позволял выйти на некий «оперативный простор». Благодаря учету этой теории, процессов построения рефлексирующий системой, связанной картины внешнего мира, он позволял рассматривать взаимодействие игроков, на достаточно обширной площадке и можно было увидеть, насколько эти игроки так скажем, «равны друг другу» и что они осознают друг друга и строят стратеги по отношению друг другу.

Хотя цель была создать оптимальную стратегию для конкретной системы/игрока, тем не менее, было видно, что поле, где действует игрок, это пространство равных субъектов. Более того, можно было в принципе увидеть, как их взаимодействия создают единую «картину игры», поскольку они выполняют свои взаимодействия, в единой среде той площадки, где происходит эта игра (теория возникла как продукт исследования процессов построения стратегии игроком, во время боевых действий [38]).

Вот разница, между западной и нашей исследовательской культурой, в том что западные эксперты делают шаг как бы «вниз» и пытаются углубится в исследовании частных вопросов этих конкретных взаимодействий внутри этой среды, а наши шаг вверх для того чтобы увидеть что представляет из себя все эти взаимодействия в целом и описать их. Здесь видно, насколько большие и длительные усилия, нашей науке, да и всему обществу нужно было осуществить, чтобы сделать это, казалось бы, простое движение со сменой точки зрения; чтобы этот простой шаг просто пришел в голову. По всей видимости, на западе на это как на задачу и не смотрят. Там методологии (от благополучия во многом) постоянно сменяют друг друга, а плоды научной вершины – кибернетики – полностью выветрены.

Такой подход и позволил (с 94го) устроить настоящий «рефлексивный штурм», использовав значительную часть спектра системных подходов, теорий и методологий. Вероятно так же способствовала ситуация 90х, когда научная структура «отключена» от потока средств и мирового научного пространства, то в основном «склонена» рефлексировать и обозревать, а не развивать свою подкрепленную финансами парадигму и развиваться в ней.

Далее наблюдая процессы взаимодействия игроков, последовали целенаправленные исследования по вопросу: что эти процессы делает единым целым? От ответа на него зависело то, можно ли будет исследовать рефлексивные процессы и управление в системах образованных из множества игроков, а не исходить из того что такая система просто один, но большой игрок.

Важно, что это было не как у философов и чистых гуманитариев, а на предмете практической технологической работы, по данным вопросам. Это задало необходимую конкретность для возникновения настоящих технологий (да и теорий), – а не подобно гуманитариям, продуктивности ноль – что позволило преодолеть проблемы, рождаемые основной сложностью в их исследованиях – высокой абстрактностью предмета (общество) исследования*29.

Из подобной постановки задачи, о действии коллективного игрока, возникала задача начать работать с понятием субъект и переформулировать вопрос: что образует коллективного субъекта? И в центре внимания оказались информационные и когнитивные процессы не просто координации между игроками, а образования и поддерживания целостности и структуры такого игрока.

Дальнейшая аналитическая работа позволила отличить (и в нужной степени формализовать) структуру таких процессов, в коллективе, который соответствует параметрам понятия субъект и в коллективе, о котором такого сказать нельзя. С этого момента можно говорить, что возникла основа первой полноценной гуманитарной технологии – технологии сборки субъекта.

Сейчас в полной мере можно наедятся, что эта технология станет хорошей основой технологической революции и одновременно нового и по настоящему, научного понимания социальных систем. Становится видно, как они возникают и собираются, видно как они структурно организуются, как эта структурность поддерживается в динамике, как преобразуется. В потенциале, это фундамент для больших технологических следствий, вероятно революции в технологиях и техническом воплощением таких технологий. К подобному ближе всего подобрались и создают основу – пускай пока и теоретическую, но лучше всего подходящую к переносу на технический фундамент – для этого, группа в Институте проблем управления, занимающийся адаптивными алгоритмами в управленческих технологиях [39]. Если подобная технологическая революция свершится, то видимо тогда и удастся произвести перестройку фундаментальных принципов человеческой деятельности и во многом уйти, от системы разделения труда*30, (перейти к системе скажем так, его соединения) и изменить модель и принципы «возникновения» экономического роста, как феномена, существовавшие последние 500 лет и сгенерировавшие промышленную революцию [6], позволившую нам прожить в индустриальном обществе последнюю половину от этого срока. Но к нынешнему моменту, поскольку модель требовала постоянного расширения рынков, для создания новых технологий и «производства» того самого экономического роста, исчерпала себя. Это позволяет надеяться на «повторения концерта», очередную, подобного масштаба, революцию – если конечно не упомянутая технологическая, в этот раз и будет новой промышленной – организующую для нас, следующие после индустриального, общество. Хотя пока напомню, что мы и весь мир, идем по траектории, когда до всех (первого, второго порядка) технологических преобразований (как и в прошлый раз) будем проходить длительный этап старого доброго средневековья [6], [11], [43].






Последние дискуссии в передовой части нашего научного сообщества, можно ожидать, являются предвестником уже максимально научных (математических) исследований, о том, что делает, те или иные социальные системы, целым. Происходит это сейчас, благодаря началу плотного взаимодействия группы Лепского, с другой группой ученых, занятых схожими передовыми исследованиями. Это ребята с противоположной (от группы Лепского, представляющей рефлексивное движение в России) стороны – исследователи и разработчики из Института проблем управления.

Изначально, они стартовали от другой опоры в исследованиях социальных систем. Это направление, вышедшее из Теории игр и сейчас являющееся, прежде всего частью Математической теории управления – стратегическое поведение [16]. Лидер группы исследователей занятых социосистемами с этой стороны [44] и ныне директор Института проблем управления РАН, Дмитрий Новиков, в 16м году выпустил книгу обозревающую историю и перспективы кибернетики [16], где насколько мне это видится, откровенно простибал, всех ребят занимающихся кибернетикой следующих после второго, «порядков». Мол, добавлять к рассмотрению киберпроцессов социального рода, различные социальные структуры можно до бесконечности (третий, четвертый, пятый……. порядки) так и ничего не дав к пониманию основного принципа позволяющего вести речь о киберсистемах выходящих за пределы первого порядка и как бы «выходящих», в социальный уровень измерения. А в нашем юбилейном 2017м году, состоялся 11й международный симпозиум «Рефлексивные процессы и управление» где Дмитрий Новиков, после повествования Лепского, о достижениях (его группы) их парадигмы и обозначения этих успехов и подходов, как кибернетики третьего порядка, откровенно начал ломать собравшимся кайф: типа ребята, может нам сосредоточится на самом принципе, позволяющим киберсистемам выходить на любой следующий после первого, порядок, тем самым ответить на вопрос, что организует это социальное измерение киберсистем [45].

Так что будем надеяться, что между группами Новикова и Лепского, занятыми исследованиями социальных систем с двух, наиболее конструктивных, до каких дола современная наука, позиций – стратегического поведения и рефлексивного управления соответственно – возникнет еще более плотное взаимодействие по этим вопросам. Если такое произойдет, это в будущем, может вполне означать развертывание уникальной, подводящей нас к технологической революции, научно- технологической работы группы Лепского, на масштабной платформе Института проблем управления РАН. Поскольку эта деятельность, в случае успехов в своем развитии, способна «втянуть» в себя значительную часть института, этого может хватить для образования критически необходимой массы исследователей и разработчиков, способных насколько это возможно, максимально приблизиться к завершению проекта начатого сотню лет назад – запустить следующие после индустриального, общество.

В конце очередного цикла развития человечества, нам становится видно, какую роль в нем играли процессы эволюционные, а какую революционные. Эволюция развивает фундамент, который создаёт революция, до следующей революционной вспышки. И чтобы эволюция не вела нас по затухающей траектории, в тупик, необходима революция. Необходима смена траектории, для дальнейшего движения вперёд, а не по этой затухающей. Без неё эволюционный сценарий может сколько угодно наращивать постиндустриальные тенденции, но не когда (по крайней мере до тех пор пока полностью не разрушится индустриальное, со всеми вытекающими для технологического уровня, на котором прибывает общество) так и не образовать рост новой технологической эры.

Итак, Маркс установил саму возможность создавать через революции, из уже имеющегося общества (посреди эволюционной траектории), общество будущего. Ленин взялся это практически исполнить и в 1917м году организовал точки прямого преобразования индустриального общества (или что для него было важно, капиталистического общества). Возникла возможность движения к будущему не по затухающей – в силу необходимости осуществлять рост, только через расширение рынков – эволюционной траектории, а изменяющий саму природу общества – и вместе с ним принципов роста экономики, дающих шанс преодолеть «индустриальное затухание» – революционной. С этого момента, какой бы курс в дальнейшем не пытались реализовать элиты, государства, бизнес, ситуация изменилась. До «активации» проекта Ленина, все как бы просто теоретически знали, что возможен какой-то другой социальный мир (типа как мы знаем о существовании темной материи), а после пошел неминуемый процесс преобразования, который всегда будет создавать инициативы – через сотню лет после старта проекта, уже чисто технологическим путем – по созданию новой социальной и технологической «ткани будущего», не дожидаясь старта большого перехода (скорее всего средневековья), прямо из индустриального этапа развития.

Правда есть проблемка. Индустриальный период почти закончился и картина происходящего сильно напоминает какой ни будь голливудский экшн момент. Мы движемся к точки сингулярности, которая должна разобрать нас на молекулы и весь вопрос сможем ли мы до этого включить «двигатели роста» и уйти на более позитивную)) траекторию развития. В любом случае, сами попытки создать конкретные технологические генераторы по производству «ткани социально и экономического будущего», позволяют сказать: мы кажется начинаем стоить Ленина.








ПРИМИЧАНИЯ:

*1 Видимо важно, что сделал он это, еще до своего очередного совокупления с либеральной тусовкой.

*2 Очень для нас важно, что об этом было упомянуто в главтемном дискурсе (благодоря выпуску глав темы с Тимофейцевым).

*3 Или же с 2000го, 2001, 2003, не важно, времени для обдумывания достаточно.

*4 Отсюда отличие нашей революции и французской. Мы воспринимали ее именно как начало проекта строительства нового общества, а они свою, как задачу прорыва в него.

*5 Несмотря на то, что конечные операции для системы по прежнему связаны с извлечением энергии из природы, делает она это всем социальным «телом» в которое теперь включено и поэтому среда для нее становится преимущественно социальной, нежели природной и значит более гибкой и удобной для развития, а не простого воспроизводства.

*6 В случае, если победитель забрал достаточно большой «кусок» спроса (а рано или поздно, такая ситуация складывалось), проигравшему начинает не хватать ресурсов (спроса) даже для воспроизводства технологического цикла своей деятельности. Уточню, что говоря о проигравшем выигравшим и вообще используя обозначение большая игра, конечно не имею что либо связанное с большой игрой в смысле противостояния конкретно Британии и России или даже Атлантики и Евразии. Хотя очевидная связь здесь и просматривается.

*7 Правда стоит сказать, что если страна (национальная экономика) «перезапускала» себя как субъекта игры, в игре ей удавалась раздобыть «жизнь» и начать новый «раунд», с достойными шансами. Тем не менее, логика – должен остаться только один сохранялась.

*8 Видимо предельной формализации они достигли, когда индустриальное общество достигло своей последней (техногенной) стадии, когда технологии и фундаментальные технологические принципы созданные (прежде всего Джеймсом Уайтом) во время промышленной революции, распространившись по всему индустриальному обществу, создали из самих себя, как бы оболочку (начало 20го века) для общества (сделали его техногенным или как некоторые говорят технотронным) и выразились в деятельности Федерика Тейлора.

*9 Ускорить процесс он вряд ли был против, но по его представлениям, произойти ускорение должно в «центре», не в периферии. Здесь просто стоит заметить, что его позиция отрицающая возможность революционного прорыва на периферии, фактически означает, что он видел переход к «следующему обществу» как почти сугубо эволюционный. Революции для него означали лишь как бы, подталкивание, но не сильного ускорения, общества вперед. Ведь если ускорение целесообразно, то не имеет особого значения с какого уровня развития это делать, «центрального» или «периферийного».

*10 Либералы, когда ищут «корни» германского фашизма, конечно, доходят именно до Листа. Ведь так можно и по альтернативному подходу к экономической политике заодно ударить.

*11Те страны которые чувствуют, что их идентичность достаточно сложна, развита, для того чтобы не встраивается в чужую игру, создают свою и двигаются по траектории, которую выбрали русские и германцы, отметая тип траектории, выбранный французами (влиться, тогда в британскую, систему).

*12 Это довольно важно, он всегда был в центре внимания левого и не только, интеллектуального сообщества. Сначала он добился этого благодаря тому, что как и Плеханов в свое время, интересно и достаточно глубоко презентировал марксистскую ортодоксию. А когда начал поворачивать от интернационалистической парадигмы, был по сути единственным, кто вел продуктивную работу по выявлению оптимальной стратегии модернизации для России. Осознавая это, даже те, для кого разрыв с интернационалистической парадигмой был недопустим, вынуждены были, либо постоянно искать «средства обороны» от его, более проработанного видения. Помещая тем самым Ленина в центр дискурса. Либо вообще, постепенно принимать его корректировки.

*13 До разгона учредительного собрания, большевиками и прочие политические силы, опирались на консенсус, при котором большевики понимались просто как устранившие тех кто не был способен: ни провести учредительное собрание, ни организовать процесс строительства государства после его созыва. Все и даже (нехотя) большевики, продолжали ждать его созыва.

*14 Представление в левых кругах о том, что экономика должна быть плановой, стало общим местом еще в сентябре 1917. При введение НЭПа, Ленин декларировал его временность, но и без этого переход от него был почти предопределен параметрами советской проектности. Даже правые с 26го года солидаризировались с позицией Сталина по индустриализации, как основную цель – сам же нэп с того же 26го, начал слишком резко (так что защитить правым его было уже не реально) блокировать эту стратегическую цель – тем самым запустили процесс ухода от НЕПа.

* 15 В частности смешно описывает, как некоторые западные исследователи приходят в предельное, чуть ли не иррациональное раздражение, если им перелагают рассмотреть проблему на очень высоком уровне генерализации*.

* 16 То насколько важно иметь хоть какую то, склонность к рассмотрению конкретного, а не только общего, говорит пример китайской культуры, так и не создавшей науку. Правда, ей удалось произвести на свет, какой-то удивительный вид философии, сильно ориентированный на конкретные вопросы*.

*17 На этом этапе, они складываются по изначальным идеям, векторам, сообщенным ей при старте.

*18 Если уровня развития управленцев не хватает, система начинает противоречит сама себе. Все так или иначе понимают, что цель не будет достигнута, но продолжают движение в том же направлении, это запускает вектор на саморазрушение системы. Все процедуры планирования и организации в стагнирующей системе перестают соответствовать как главной концепции, так и самим себе (на разных уровнях планирования). В итоге их выполнение перестает быть важным. Все можно делать приблизительно, на глаз, поскольку ни каких четких критериев («конкретных координат «цели», в которую нужно «попасть») нет и само функционирование системы рассыпается. Уходит прежняя атмосфера: во что бы то ни стало достичь цели, реализовать проект, с его конкретными параметрами. Образуется новая: давайте просто жить……. (любить и верить) и провозглашенная в начале проектность общества, исчезает.

*19 Кибернетика хоть и была мощнейшим средствам развития в рамках новой парадигмы научного знания, оперировала слишком общими управленческими принципами (между био, техно и социосистемами). Вскрывать эти общие принципы было довольно сложно, поэтому когда накопленные данные для установления обобщений на таком самом высшем уровне генерализации, стали иссякать, развитие науки затормозилось, а при углубление в более частные вопросы, стала теряется специфика и преимущества кибернетики как науки устанавливающей общие закономерности в системах управления. К тому же с этими задачами хорошо справлялись различные отрасли прикладной математики.

*20 Представления о том, что кибернетика в СССР на большой период попала в некую опалу, не соответствует реальности. Нет ни одной директивы (или чего-то подобного) которой власти пытались бы ограничить основание и развитие кибернетики в стране. Так же как и любой достаточно радикально новый подход, она во всех передовых странах проходила период обструкции и недоверия, просто на западе в силу открытого характера и более совершенного уровня развития их социальных систем, он прошел за года полтора, а у нас длился лет пять, пока не было принято централизованное решение, что «да развиваем». К тому же, этот период сопровождался болтовней всяких «верных партии философов» пытавшихся обругать веяние пришедшее с запада.

*21 Справедливости ради скажем, что в этих новых технологиях есть «зерна» нового подхода и к фундаментальным технологическим принципам и к принципам организации труда.

*22 Вовлечения в свою систему разделения труда все большего количества элементов ранее принадлежавших другой, системе разделения труда, либо не принадлежавшей никакой.

*23 У Переслегина: цикл большого колеса истории*.

*24 А он скорее всего, связан с проходом мира через новый феодальный (средневековый) этап развития и перезапуском системы естественным путем, через «новое новое время».

*25 Надо сказать, что если бы и не «освободил», дело все равно пошло в эту сторону. Просто вероятно, мы увидели бы, скажем так перезапуск СССР и провозглашенная Яковлевым в перестройку фейковая идея «возвращения к Ленину» стала бы реальной.

*26 Точнее теория рефлексивного управления существовала еще до Теории комплексных систем, но получила достаточно широкое применение, когда «приняла» в свой теоретический фундамент последнюю (с группой ее «друзей», основанных на исследовании хаса сложностей, как подходе).

*27 Хотя в мире начали заниматься им, сразу как появилась возможность – благодаря Тьюрингу, Шеннону и появления кибернетики – в начале 50х годов (а с дартмутского семинара 56го, еще и целенаправленно и концептуально).

*28 Хотя Теория комплексных систем создавалась во многом с целью «увидеть целое», она плохо работает с «информационными факторами» на прямую и вскрыть устройство социальных систем без этого сложно.

*29 Гуманитарии если пользовались практическими работами, то в основном психологов. То есть тех кто работает полностью: либо с индивидуальным поведением, либо в коллективах но взятых в абстрактных условиях, а не в условиях деятельности организации, к тому же имеющими не очень хороший методологический инструментарий, для исследования таких системных и коллективных процессов. Перспектив, разработать что-то более прогрессивное, было больше у тех исследователей, кто применял инструментарий прикладной математики и кибернетики для таких коллективов в рамках традиционной подготовки инструментария для лиц принимающих решения (в оборонных и не только задачах).

*30 Это видимо самый простой – после натурального – принцип организации. Будем надеяться что именно нам, удастся изменив его полностью, преобразовать этот мир.



*A. О связи фундаментальных технологических принципов, с логиками экономического роста и переходом из индустриального в «следующее» общество, в посте: Следующая станция «Линкольн парк».

*B. О связи фундаментальных технологических принципов и принципов организации труда, определяющих (по моему представлению, конечно) переход к следующему устройству социальной организации, в посте: Следующая станция «Линкольн парк».






ССЫЛКИ:

[3] В. Иноземцев. За пределами экономического общества: постиндустриальные теории и постэкономические тенденции в современном мире. М.: Academia, Наука, 1998

[6] О.Григорьев. Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы, М.: Карьера Пресс, 2014

[9] О.Григорьев. Эпоха роста. Лекции по неокономике. Расцвет и упадок мировой экономической системы, М.: Карьера Пресс, 2014. С. 18-20.

[10] Р. Аллен. Британская промышленная революция в глобальной картине мира, М.: Издательство Института Гайдара, 2008

[13] С. Кара-Мурза. Дорога в СССР. Как «западная» революция стала русской, М.: Алгоритм, 2016.

[15] В. Шубарт. Европа и душа Востока, М.: Эксмо, Алгоритм, 2003

[16] Д.Новиков Кибернетика (навигатор). История кибернетики, современное состояние, перспективы развития, М.: Ленанд, 2016

[19] Р. Найсбит. География мысли, М.: АСТ, 2012

[30] с. 218-228

[32] с. 67-82

[34] с. 212

[36] А. Жданко. Эволюция управляемых систем. Единая теория общества и истории, М.:

Алетейя, 2008

[39] Цыганов В.В. Адаптивные механизмы и высокие гуманитарные технологии., М.: Академический Проект, Альма Матер, 2012



Данный пост посвящается Минакову Великому. Для всех чей мозг уничтожает, повеления модерационные, право даровано, в блогах, потоки сознания выливать, особо огромные.


Не, правда огромное, администраторам.

0
07:03
432

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!