Михаил Юрьев - Отношение к Сталину и национальный консенсус

Тип статьи:
Эксперты

Когда коллеги по журналу попросили меня написать полемические ответы на статьи Елены Чудиновой и Андрея Езерского (я решил объединить эти ответы не потому, что авторы — супруги, а потому, что проблематика их статей и позиции авторов весьма сходны), я столкнулся с определенной трудностью, которую сформулировал бы так: не хочу я с ними полемизировать. Не в смысле, что это ниже моего достоинства, а, наоборот, потому, что это верующие православные, как и я, то есть мои брат и сестра во Христе, и ни при каких разногласиях я не могу считать их врагами. А полемизировать с друзьями, когда вокруг более чем достаточно врагов,— дело сомнительное. Но полемизировать, видимо, все-таки придется: поднимаются вопросы не той или иной позиции, где можно и уступить, а самоидентификации себя как страны и народа — а это в большой степени является центральным нервом сегодняшнего и в еще большей степени завтрашнего момента. Попробую поэтому провести эту полемику, не останавливаясь на тех местах, где авторы допускают не вполне продуманные или совсем уж малоприемлемые с позиций аудитории нашего журнала места. И даже явные несправедливости — хотя будь они мне не единоверцы, соблазн был бы велик: в целом ряде мест они «подставляются» достаточно сильно. Да, собственно, и не полемику даже — я вовсе не собираюсь защищать ни Иосифа Сталина, ни Ивана Грозного, ни даже тех, кто их сегодня превозносит. Я попробую проанализировать, в чем причина нарастающего ныне в обществе апологетического и даже переходящего в восторженное отношения к ним. И заодно — что именно я не могу принять в рассуждениях авторов. Тем более что авторы говорят о необходимости национального консенсуса для преодоления раскола.

Итак, в чем истинная подоплека на глазах активизировавшихся в последние год-два ожесточенных дискуссий об историческом месте Сталина (лежащих в центре статей Елены и Андрея)? Дискуссий, казалось бы, полностью лишенных актуальности, поскольку ни один из элементов государственного устройства или управления, составлявших сталинизм, никто не обсуждает и не собирается обсуждать в плане практической политики… Главная причина — в попытках осознать, в какой стране (в исторической перспективе) мы живем и хотим жить. В нашей стране было две империи: первая — от Ивана Великого до 1917 года, и вторая — примерно с 1927 до 1991 года. Тезис Езерского о том, что само слово «империя» — римское и применяться может только к христианским государствам — наследникам Рима, вполне может использоваться Андреем, если он ему близок, но никак не соответствует современному словоупотреблению: слово-то римское, но ныне означает просто определенный тип государственного устройства (например, Оттоманская империя. Китайская империя и пр., или, скажем, выражение «империя зла») и СССР от Сталина и до своего конца был, вне всякого сомнения, типичной империей. В этом смысле слово «империя», как и слово «император», не несет никакого заведомо положительного или отрицательного оттенка. Ну а утверждение автора о том, что христианские молитвы возносились и за римских императоров доконстантиновского периода, причем не по принципу «ибо не ведают, что творят», а как за хранителей божественно установленного порядка (что, по-видимому, должно включать таких правителей, как Нерон, Декий, Диоклетиан и другие), я приписываю просто полемическому задору. Итак, было две империи — но эти две империи были выстроены на совершенно разных фундаментах, и вторая родилась, разрушив первую — причем не просто как политическую организацию, а физически уничтожив целые сословия и искоренив (до конца или нет — большой вопрос) самые основы народной жизни. Хотя при этом различие не надо и преувеличивать — город Норильск строился примерно также, как город Санкт-Петербург. И та и другая есть наше прошлое, то есть наша часть — спорить с этим смешно,— а прошлое, как известно, нельзя ни изменить, ни уничтожить — даже если его замалчивать. И будущее всегда вытекает из прошлого, но делать это может по-разному, в зависимости от его осмысления. И вот сейчас, в 2005 году, когда проблемы физического выживания для большинства населения перестали быть актуальными, главным для всех (для одних осознанно, для других нет) стал вопрос о том, кем мы хотим быть в будущем (сейчас мы не являемся никем), исходя из нашего прошлого. Две антиномии, содержащиеся в этом вопросе, определяют два главных конфликта современной России: первый — должны ли мы быть империей или нет — между, условно говоря, державниками и либералами; и второй — должны ли мы быть наследниками первой или второй империи, если уж будем империей — между, условно говоря, белыми и красными; именно он и составляет суть полемики Чудиновой с Лавровским. И если с первой дискуссией все более или менее ясно — противники империи исчерпываются либеральным электоратом, то есть полным и к тому же довольно маргинальным меньшинством, ну и еще руководством страны (это если оно искренно — хотелось бы надеяться, что нет), то со второй все сложнее: есть много людей, к которым принадлежу и я, являющихся однозначно сторонниками имперского устройства, которые гордятся многими из достижений второй империи, никоим образом не желая, чтобы Россия стала новым СССР, но также ни в малейшей степени не хотят видеть ее наследницей империи Рюриковичей и Романовых, хотя очень многим гордятся и многое хотели бы видеть возрожденным и из того периода (персонально я — в первую очередь единство Церкви и империи, но, конечно, в досинодальном варианте).

Мне лично кажется, хотя я и не могу это доказать, что таких абсолютное большинство (даже если это ничего и не значит). Предлагаю Елене и Андрею, а также всем желающим проделать на эту тему мысленный или натурный эксперимент. Спросите 100 человек на улице, считают ли они революцию и Гражданскую войну 1917–1921 годов трагедий,- «да» ответят около 90%; спросите, можно ли сказать, что большевики узурпировали власть,— «да» ответят около 80%. Спросите, можно ли тогда сказать, что совершенные большевиками действия принесли неисчислимые беды и лучше было бы, если бы этого не было,— «да» ответят 70%; спросите, означает ли это, что белые делали героическое дело, защищая страну от красных,— «да» ответят 20%; наконец, спросите, должна ли нынешняя и будущая Россия стать идейной наследницей белого движения,— «да» ответят менее 10%, и то часть из эпатажа (данные скомпилированы из разных опросов). Как же так, неужели опять загадочная русская душа? Нет, просто осознание того факта, который почему-то игнорирует Андрей Езерский,— что революции, во всяком случае успешные, просто так не происходят, как бы ни хотели этого собственные деструктивные элементы или спецслужбы других стран: Российская империя к 1917 году прогнила так же глубоко и основательно, как и СССР к 1991-му (или, например, Украина к 2004-му). При этом вся тогдашняя элита во главе с царем (который был правителем столь сильным, что таких бы на престол нашим нынешним врагам сажать для быстрого и полного их самораспада) продолжала твердить про святую Русь, и сегодняшние «белые» за ними это повторяют. Вот факт: в марте 1917 года Временное правительство в порядке отделения Церкви от государства отменило обязательное еженедельное причастие на военно-морском флоте — и в ближайшее же воскресенье причастились всего 14% личного состава вместо 100% неделю назад (а дальше еще меньше), да и из тех часть явно просто по привычке. И это, заметьте, во время войны, в двух шагах от смерти.

Вот вам и святая Русь. Да и вообще понятно, что было именно так — как же иначе десятки миллионов людей спокойно смотрели бы на то, как разрушают десятки тысяч церквей и убивают сотни тысяч священнослужителей? У красных была сила. Ну и что, почему не боялись римской силы ранние христиане? Вступились и в крайнем случае приняли бы мученическую смерть — что может быть достойнее, в святой-то Руси, среди народа-богоносца? Кто-то так и делал, но многие ли? Когда враг пришел в 1941 году, в безбожной красной империи в военкоматы стояли очереди из добровольцев, в основном чтобы такую мученическую смерть и принять, так же, как к князю Пожарскому в 1б13-м, а добровольческая армия аж 8 тысяч добровольцев навербовала в 1918-м со всего Юга России. Нет, не хотели защищать эту страну люди в 1918–1921 годах, как не хотели защищать вторую империю в 1991-м, и лично мне психологически это вполне понятно: когда слышишь известную песню про поручика Голицына: «за нашим бокалом сидят комиссары / и девушек наших ведут в кабинет», то думаешь, что, наверное, очень немного праведной злости должно было вызывать это у тех, кто и до смуты не имел ни бокалов, ни кабинетов. «С молоком кормилицы рязанской…» — цитирует Андрей, по-видимому, про лирического героя-дворянина, своего обобщенного единомышленника, и даже не задумывается о том, что подавляющее большинство людей тогдашней России (практически все, кроме высших классов) вовсе не имели кормилиц; а если кто не помнит, как называется тип государственного устройства, при котором режим поддерживается только высшими классами, я напомню: Платон называл его олигархией.

Не могу закончить разговор про святую Русь, якобы преданную и растоптанную врагами, а на самом деле уничтоженную из самых лучших побуждений своими же государями при Расколе и дальнейшем огосударствлении Церкви и к 1917 году в основном уже почившую (что-то еще теплилось, но что-то теплится и сейчас — придя к нам, Сын Человеческий всегда найдет веру), без обсуждения фигуры Николая II. Николай II вызывает у вас и ваших единомышленников умилительное отношение, а у меня — наоборот. Я считаю его человеком, который своими бездарностью и безволием тщательно подготовил Россию, как садовник почву, для страшной трагедии и миллионов отдельных людских трагедий, а в нужный момент, когда все было готово к взрыву, сам поджег фитиль своим дальнейшим безволием, переросшим в трусость, разорвав свой личный завет с Богом, нарушив промысел Божий о себе как православном царе. Кого благодарить за Распутина — а ведь истинная святая, преподобномученица великая княгиня Елизавета писала про его убийство Юсупову: «Бог благословит Вас за это святое дело». Кого благодарить за 2 миллиона убитых и погибших от ран в Первой мировой войне — войне, которая была нужна России как корове седло? И если мы проклинаем руководство СССР за 55 тысяч человек, погибших на ненужной войне в Афганистане, то что мы должны сказать о Николае, при том, что в Афгане все-таки воевали с исламистами, а на германской войне — с христианскими народами? Кого, наконец, благодарить за саму революцию со всеми ее жертвами — большевиков, что ли? Если волк задрал стадо, сход винит не волка — с него какой спрос!— а пастуха, который не смог (а был обязан) защитить стадо от волка. Могут сказать, что он все это не со зла, но простота, как говорит наш народ, хуже воровства. О человеке, который в 1915 году ответил премьер-министру (который сказал, что Распутин доведет Россию до катастрофы), что ему спокойствие своей жены важнее этой катастрофы, — что можно сказать? Если Николай II предстанет лучше и безошибочнее, чем в жизни, особенно в произведениях для юношества, пишет Чудинова, то вреда точно не будет — ведь он был высоконравственный человек. Будет вред, Елена, да еще какой — когда этот выросший юноша проголосует на президентских выборах за доброго, высоконравственного, только вот совершенно безвольного человека (а безвольные всегда добрее и симпатичнее), который приведет Россию вместе с этим юношей (и православную веру, между прочим) к неисчислимым бедам. Есть такое слово — ответственность, и с того, кто ею облечен, другой спрос, чем с обычного человека; а с облеченного ответственностью за всю страну — спрос особый. Нет греха для христианина в том, что он немощен физически. А если он стоит в дозоре и из-за его немощи погибнут все безмятежно спящие, уверенные в том, что он их предупредит? Мне понравилось ваше выражение, Елена: «Зачем же исключать таких, как я, из созидательного процесса». Так вот, заверяю вас, что ни в каком созидательном процессе, в котором образцом для юношества выставляется Николай Романов (именно так, на момент убийства давно уже не царь Николай II), лично я участвовать не буду; я не имею права оспаривать решение Церкви, к которой я принадлежу, о его канонизации, но я скорее пойду на почти что угодно (про смерть не знаю, хватит ли у меня смелости), чем перекрещусь на его икону.

Теперь о второй, красной империи. Чтобы не было ложного представления о том, почему я пишу то, что пишу, скажу сразу: мой дед расстрелян в 1938 году, бабушка просидела более 15 лет в лагерях, мать вынуждена была скрывать, что она ЧСИР (член семьи изменников Родины), а отец, еврей по национальности, прошедший войну с 1942 года, не мог с начала борьбы с космополитизмом устроиться на работу простым учителем в школе. Никого сильно преуспевшего при Сталине (да и потом) у меня в роду нет. Сам я родился уже после его смерти, в 1959 году, и во времена СССР в партии не состоял, из комсомола уже при перестройке был исключен и, вообще, никаких особых успехов не добился.

Тем не менее справедливость требует признать, что государство истинно сатанинское, построенное в 1917–1918 годах, создавал не Сталин — его роль в революции и Гражданской войне не большая, чем у кавалера ордена Победы полковника Брежнева в Великой Отечественной. И то, что создал уже Сталин — собственно вторая российская империя — предстает в совсем ином свете, если сравнивать это с тем, что он принял. Но в любом случае это была языческая тирания, с многочисленными ритуалами служения культу красного бога, и, конечно, прав Андрей Езерский в том, что сам Сталин был, и вполне целенаправленно, типичным идолом,— как иначе можно интерпретировать то, что разбить в те времена его портрет или бюст квалифицировалось не как оскорбление величества, а как террористический акт? И конечно, никакие достижения и победы, даже если бы они были стократ большими, не могут ни на йоту оправдать народ от Христовой веры,— потому что зачем тогда все эти победы человеку, чья жизнь коротка, как вздох. Но вот что удивительно: режим тогда был богомерзкий, а ныне вполне приличный, но люди и отношения между ними почему-то были гораздо лучше и чище, чем ныне. Церковь была в загоне, но противного Богу и установлениям Церкви блуда было относительно немного. А ныне Церковь почитаема, но разврат в любых его проявлениях, в том числе публичное его освещение, достиг уровня Содома и Гоморры (включая собственно содомский грех). Были проститутки и тогда (хотя в несравнимых с нашими днями количествах), но это считалось низко и этого стеснялись и скрывали, а ныне гордятся, и девочки в школах прямо заявляют, что хотели бы сделать именно такую карьеру. И тогда воровали, обманывали и взяточничали, но в сравнении с нынешними масштабами все это блекнет; и главное опять-таки в том, что этим гордятся и ворам (и в прямом, и в переносном смысле) не приходит в голову в незнакомом обществе скрывать, кто они такие, и чиновники-миллионеры, получающие формально небольшой оклад, вовсе не стараются жить, как Корейко. Убивали и тогда, были бандиты (с кем-то же боролись Жегловы и Шараповы), но можно ли это сравнить с тем, что сейчас? Я не буду продолжать перечисление грехов из десятисловия, скажу лишь, что то же самое и в обычных житейских делах: все, что тогда считалось нормальным делать друг для друга просто так, в порядке взаимопомощи, сейчас делают только за деньги, и иначе и не мыслят. И попробуй скажи сейчас, что нечто надо сделать ради страны,— не поймут. Естественным мотивом любых поступков считаются только свои интересы, в основном материальные, а единственным достойным в жизни занятием — заколачивать деньги. Конечно, все это в среднем — были и плохие люди тогда и хорошие есть теперь, и я вовсе не говорю за всех,— но общий сдвиг очевиден и печален. Для меня нет загадки в том, почему это так — страна просто сменила одного идола на другого, Власть на Деньги; и получается, что служение Деньгам делает людей еще хуже, чем служение Власти. Я остановлюсь на этом, потому что здесь один из двух краеугольных камней сталиномании, и прошу простить меня, если это покажется отвлечением.

В традиционном феодальном обществе богатство и власть не разобщены — купцы есть, но средоточением и власти, и богатства является феодал (в нашем случае князь), и поэтому богатство в основном с ним и ассоциируется. При этом апология власти сильна (во-первых, она от Бога и защищает веру, а во-вторых, она зримым образом защищает остальных от многочисленных врагов и злодеев), а у богатства в православной культуре никакой апологии нет. Но в силу этой неразделенности к богатству нет никакого особого отношения. При капитализме с его возможностью сколотить состояние появляется большое количество очень богатых людей, которые никакого отношения к защите веры или людей никогда не имели — ни они сами, ни их предки, сплошь и рядом они вообще иноверцы (разговоры о том, что любой капиталист, создав состояние, принес обществу много пользы, все-таки явная американская лапша на уши). Это вызывает неприятие, но терпимых масштабов — в конце концов, не так оно и заметно, чужое богатство; но вот ранний капитализм превращается в развитой, и объектами покупки становятся уже не только каменные палаты и горлатная шапка, но множество новых интересных вещей, весьма заметных для окружающих: древние поместья и роскошные дворцы, земли и заводы, газеты и спортивные команды, депутаты и губернаторы, политические партии и фракции в парламенте (все это, как вы понимаете, родилось не в 1992 году, и даже не на 100 лет раньше).И вот это становится нетерпимо для народа, нравится вам это или нет, таков у нас народ и такова культура. У лютеранских народов, в частности у американцев, это не так, там богатство считается признаком богоизбранности (лично мне такие взгляды кажутся омерзительными, ну да Бог им судья), но мы не лютеране, опять же, нравится это или нет.

Я недавно сидел в холле гостиницы, листал лежащий на столике какой-то глянцевый журнал и прочел там, как в некоем московском автосалоне молодой человек явно школьного возраста расспрашивал продавца про стоящий «Бентли». Тот с неохотой отвечал, понимая, что школьник спрашивает просто так. После этого молодой человек позвонил маме и сказал, что он наконец нашел себе машину к окончанию школы: не новая, но зато большая и удобная, и стоит недорого — всего 150 тысяч долларов. Мама приехала через полчаса, осмотрела машину и отправила сына в банк. Так вот, сидящий рядом со мной и читающий тот же журнал незнакомый человек, по виду явно обеспеченный, сказал мне (наверное, заметив, что я читаю ту же статью): да, все теперь лучше, чем при совке, живи — не хочу, но я бы многое отдал из сегодняшней жизни, чтобы такого не было. И я присоединяюсь к этому не знакомому мне человеку: и я бы отдал. За то, чтобы не было частных владельцев футбольных клубов и телевизионных каналов, школьников, ездящих на «Бентли», и девушек, томно заявляющих, что они не понимают, как можно летать на рейсовых самолетах. Я совсем не против того, чтобы человек сколотил себе состояние и в 20, и в 50, и в 100 миллионов долларов, но всему есть предел, количество переходит в качество, и мне от вида всего вышеупомянутого делается противно и горько, при том, что я сам мультимиллионер, и никакой зависти к этому испытывать не могу. Ну да Бог со мной, но таких, как я, в этом аспекте — большинство (или по крайней мере очень много), и не видеть этого и того, к чему это неизбежно приведет,— значит проявлять такую же слепоту, какую проявляли и власти, и мыслители в начале XX века, с известным результатом (особенно персонально для проявлявших слепоту). Можно, конечно, сказать, что вот, дескать, наш народ всегда так — не своя корова важна, а чтобы у соседа сдохла. Но для тех, кому не нравится наш народ, у меня ответ один: билеты из России на все направления свободно продаются в кассах и турагентствах. По мне, так то, что для нашего народа соответствие окружающей жизни своим представлениям о правильности и справедливости важнее, чем удои собственной коровы, означает лишь то, что наш народ по духу не торгашеский (хотя вполне умеющий зарабатывать), за что я его и люблю.

При чем тут Сталин и красная империя? А при том самом: много плохого было при Сталине, куда больше, чем хорошего — только вот школьников на «Бентли» не было; а кто скажет, что, мол, даже если и признать, что это плюс, он явно не так важен, чтобы перевесить остальное, те совсем не понимают своего народа. Были, правда, «слуги народа», которые (как и их отпрыски) жили хоть и не во дворцах, но совсем иначе, чем все остальные; но это как раз и соответствует нашим представлениям, это древний архетип: князю можно, он за нас себя не щадит. По-научному это называется меритократия (от латинского «заслуга»)— когда общественный статус человека, в том числе выражающийся и в материальном положении, определяется в основном по его вкладу в общее дело (что по-латыни, как известно, будет «республика»). И при всей субъективности такого подхода он, по моему мнению, куда ближе народу и, как я излагал выше, дает в среднем более хороших людей с гораздо более чистым отношением к этому самому общему делу (к тому же слуги народа — сегодня князь, а завтра в грязь; чего им завидовать: вот на «ЗИСе» рассекает, а завтра, глядишь, тачку будет катить). Как ни жестко это звучит, но это примиряло и примиряет по сию пору народ и тогдашнюю элиту, а с нынешней нет примирения, потому что нет апологии: не только они все имеют; причем вовсе не в награду за вклад в общее дело, но и бояться им нечего (кроме разве что взрывного устройства от конкурентов). И к Ивану Грозному имеем сейчас то отношение, которое имеем, причем все нарастающее, которое совершенно справедливо разоблачает Елена Чудинова (помимо всего прочего, и правитель-то он был трусливый и бездарный), потому же: да, зверь был, но страх вселил в элиту, даже ужас — а это единственное, что нас может примирить с самим фактом ее существования. (На самом деле это глупость, тогдашняя элита была служилой и ни в какой дополнительной апологии в глазах народа не нуждалась, но я говорю об отношении к Ивану Грозному не его современников, а наших.) И Хрущева ненавидят именно за это — начальство осталось, жить оно стало еще лучше, а страх у него исчез; где справедливость? И вот все это и есть первая и главная причина нынешней волны апологетики Сталина (а отчасти и предыдущих волн), хотя на осознанном уровне, как правило, четко не артикулированная: не было кричащего богатства, неравенство было не слишком большим и почти исключительно меритократическим, а к тому же психологически компенсировалось наличием у всей элиты обоснованного страха за свою жизнь и будущее. Да, и Деньги, и Власть — суть идолы, но и идолы не равны между собой по омерзительности: есть Дагон, а есть Молох, в котором сжигали первенцев. И Деньги, получается, для нашего народа идол худший, чем Власть. А ведь стали Деньги идолом не в 1992-м — они уже были им и в 1910-м, и в 1900-м. И чем сильнее в нашем обществе будет становиться либеральный идол Денег, чем отвязнее будет публичное ему поклонение во всех сферах жизни, тем сильнее будет тяга к альтернативному идолу Власти, тем менее страшным и более справедливым он будет казаться и тем сильнее и шире будут искренние попытки представить Сталина (несравненного адепта этого идола) величайшим из российских правителей всех времен и народов.

Другая причина связана с положением России в мире, среди других стран. Наша страна является отдельной и самобытной православной цивилизацией; из иных цивилизаций ей ближе всего другая христианская цивилизация, католическо-протестантская, иначе называемая европейской, и она же именно в силу этого объективно была, есть и будет самым большим из наших врагов. Здесь нет никакого парадокса, этот принцип сформулирован еще Дарвиным: борьба между биологическими видами тем острее, чем они ближе друг к другу. Не надо упрекать меня в безбожном социал-дарвинизме: я говорю здесь вовсе не о примитивной борьбе за существование (территорию, ресурсы, и т. п.), а о цивилизационной борьбе идей — религий, укладов и представлений. Сам факт существования исламского мира, например, или дальневосточного, радикально отличающихся от мира европейско-американского, никогда не был для последнего раздражающим фактором: не всем же быть одинаковыми (нынешние потуги на глобализацию не в счет, они скоро пройдут) — мы христиане, а они язычники. А вот мы всегда были для них бельмом на глазу (как до этого Византия): как это, не мы, а христиане; как же тогда с нашим божественным правом? И к XIX веку, когда религия ушла из европейской политики, а на первое место вышел вопрос о социально-управленческих укладах, а особенно в XX веке, Россия в этом новом смысле все равно оставалась альтернативной ветвью «западной», то есть христианской, цивилизации, и именно этот факт, а не какая-то мистика определяет достойное лучшего применения упорство и последовательность западного мира в повторяющемся выборе антироссийской идеологии и политики. И поэтому близоруки те, кто говорит, что главный наш враг — агрессивный исламский мир (или экспансионистский китайский), а не христианские, пусть и несколько другие, чем мы, народы: в военном смысле в данный момент — возможно, а в цивилизационном — нет! Всегда останется западный мир нашим смертным врагом, если только один из нас не исчезнет Божьей волей с лица Земли (тоже в цивилизационном смысле, конечно, а не в физическом), потому что нет здесь достойного места для нас обоих (не по нашему, а по их выбору). Но это не повод ни для паники, ни для немедленной мобилизации. Это факт, и относиться к нему мы должны без лишних эмоций, просто как к внешнему обстоятельству жизни, вроде зимнего холода — абстрактно, может быть, оно и неприятно, но изменить нельзя, а приспособиться можно (в первую очередь по формуле Александра III: единственные друзья России — русская армия и русский флот).

Но отступление от этой золотой середины в два противоположных направления оценочно воспринимается народом совершенно по-разному: уклон в сторону излишнего противостояния — это как максимум ошибка (а может быть, и нет); а уклон в сторону объединительства и экуменизма — это предательство своих корней и самой своей сути. Вот ровно поэтому никто не предлагает канонизировать Петра I (а совсем не за упразднение Патриаршества и создание Святейшего Синода), хотя он явно был великим правителем и завоевал много земель, в том числе у Европы. Потому что он заставлял одеваться и бриться на западный манер, говорить на их языках, перенимать их обычаи; в общем, он пытался сделать из России европейскую страну, которой мы не являемся,— пусть даже и ради того, чтобы стать сильными и побеждать ту же Европу. А Иван Грозный, хотя Ливонскую войну благополучно прогадил и вообще никого в Европе не победил, зато не пытался (тоже якобы) слиться с ней в экстазе; его позиция, выраженная в ответе Курбскому: «Россия не Европа, б… сын, Россия — новый Израиль», и есть причина того (кроме вышеназванной), что его, убившего чудотворца святителя Филиппа, искренно предлагают — многие!— самого причислить к лику святых. (Я разделяю мнение Елены Чудиновой, что он был не просто не христианин, но прямой слуга дьявола, но я, как и анонсировал, пишу здесь не столько о своем мнении, сколько пытаюсь проанализировать существующие в стране массовые мнения других.)

Здесь уже не нужно задавать риторический вопрос, причем тут Сталин: он искренне ненавидел западный мир, причем в отличие от Ленина с Троцким считал его не ареной приложения своих абсолютно космополитических идей, а источником всего вредоносного конкретно для России и ее национальных интересов. Он даже не всегда был полностью последовательным в реализации этого (лично я не могу простить ему как правителю того, что он остановился в 1945 году на Эльбе вместо того, чтобы идти до Ла-Манша и дальше), но сама позиция его была однозначной (как говорится, «вы не правы, но мне нравится ход ваших мыслей»).И сегодня, когда Запад давит нас по всем фронтам, причем совершенно не спровоцированно (в основном по причине нашего же безволия, но это в данном случае несущественно), именно эта часть мировоззрения и практической политики Сталина и привлекает к нему симпатии многих тех, кого от остального в нем тошнит — как же, при нем и Англия, и Америка дрожали от ужаса перед нами. Не следует смешивать это с патриотизмом как таковым — искренне любят свою страну и хотят для нее всяческого процветания и даже величия и некоторые из либералов. Я пишу именно об ощущении своей страны и цивилизации как антипода цивилизации западной (как теперь стало ясно, в первую очередь это означает англосаксонской). Это вторая причина, по которой нет у нас в обществе (это, мягко говоря) культа белогвардейцев — англичан и французов пригласили в союзники и оккупанты против родной страны, пусть и взбесившейся! (Они, правда, ничем и не помогли и тут же белую гвардию и предали, но помощь Запада всегда столь виртуальной и бывает.) И именно поэтому множество блестящих российских генералов пришли на службу к красным и в большой степени и выиграли реальные сражения (в противовес карательным рейдам) Гражданской войны. И по той же причине к диссидентам 60—80-х годов XX века (это и к Сахарову относится) также нет особенно дружелюбного отношения даже у тех, кто окончанию правления КПСС рад безоговорочно: как же вы, господа, к врагам своей страны обращались за помощью? Думали, что боретесь против режима, а боролись-то против России. (Про предателей типа Краснова и Власова я и говорить не буду — обещал не «подлавливать» Андрея Езерского.) Нет, так нельзя — чтобы победить Сатану, не приглашают Вельзевула. И кстати, потому же не особо жалуют у нас эмигрантов, особенно тех, кто из-за границы поучает нас, как жить,— а вы-то тут при чем? Ну, вынуждены были уехать или вообще были высланы — понятно; ну а теперь-то что не возвращаетесь? Там больше понравилось (не важно, с материальной или духовной точки зрения)— пожалуйста, но тогда не называйте себя русскими; живите, где вам нравится, уважаемый господин Ростропович, но не называйте себя (и пусть наши журналисты не называют вас) русским музыкантом. И вы. господин Аксенов, являетесь ярким (на мой вкус, так просто очень хорошим) русскоязычным писателем, но никак не русским: русские — это те, кто живет в России, во всяком случае, если может. Причем жили бы вы все в Китае или Перу — нет, живете вы среди наших врагов, и, судя по всему, вас это не особо трогает. Что ж, ваше право. А наше право соответственно к вам относиться (это, естественно, вовсе не означает ненавидеть). Вот Солженицын — это великий русский: когда в России сменилась власть, он не колебался ни секунды, где ему дальше жить. Так что я разделяю с Андреем Езерским уважение к г-ну Шмеману, отказавшемуся от французского гражданства и продолжавшего считать себя эмигрантом, и полностью солидаризуюсь с нашим президентом, лично вручившим ему русский паспорт. Но я хотел бы знать, где г-н Шмеман собирается теперь жить, — если в России, я почту за честь пожать ему руку.

Вот это и есть вторая основная причина (а их всего две и есть) нынешней сталиномании: он твердо стоял на враждебных позициях к западному, особенно англо-американскому миру, ни в малейшей степени не видел Россию частью европейской цивилизации и не стремился с ней сблизиться; более того, позиции именно этого мира в многовековом противостоянии с Россией при нем были самыми слабыми за всю историю — как же, все американские посольства в Европе имели планы эвакуации на случай русского танкового прорыва. Именно поэтому мы видим всплеск апологии Ивана Грозного и Сталина, а не трех государей, заслуженно получивших прозвище Великих — Ивана III, Петра I и Екатерины II, хотя все они были не меньшими имперостроителями, чем Сталин, и точно большими, чем Грозный. И войну, жизненно важную для России, Сталин выиграл не первый в русской истории, и даже войну с противником, который до этого считался непобедимым, тоже не первый (хотя все разговоры, что Великую Отечественную выиграл на самом деле не Сталин, есть продукт недоразумения — все победы, произошедшие во времена какого-либо правителя, есть его заслуга, так же как все поражения — его вина). Но непримиримость к западному миру (не враждебность или воинственность, а именно непримиримость), реальная или кажущаяся, отличает именно Грозного и Сталина. И апология Сталина будет тем сильнее, чем сильнее будет пресмыкание нашего общества перед Западом — и в политике, и в культуре, и в попытках представить всю историю как торжество великой и благой западной цивилизации. Это тоже идол — идол русской Этнократии; но идол Европы все же еще хуже.

И вот теперь мы можем вернуться к предложениям Елены Чудиновой и Андрея Езерского о национальном примирении и преодолении раскола в умах. С либералами это невозможно, потому что у нас разные цели, а между красными и белыми возможно и необходимо, поскольку цели у них на самом деле не различаются. Но как предлагают примиряться авторы? «Сталин — красная собака» (Чудинова), «такой фигуры, как Сталин, более не существует» (Езерский). Может, вы и правы, друзья, но ни компромиссом, ни консенсусом, ни примирением такой подход по правилам русского языка не называется. Это, иначе говоря, считаю что мое — мое, а что твое — тоже мое. Тоже мне консенсус!

Давайте лучше посмотрим, на какой базе возможно реальное примирение между идейными белыми, от имени которых говорят Чудинова и Езерский, и тех не красных даже, но просто не принимающих их взгляды, от имени которых пытался выступать я в этой статье. Мне кажется, из изложенного это довольно очевидно: я бы отталкивался от слов Езерского о том, что без Христа даже самая сильная власть падет. Это, конечно, так. Ровно поэтому пала, причем довольно легко, первая российская империя, невзирая на помощь Англии, Франции и Америки. И вторая, красная империя пала потому же — совершенно не собираюсь спорить в этом с Андреем. Не было Христа в советской власти, но его давно уже не было и в царской власти к моменту революции, иначе она бы не пала; а ведь когда-то была в России власть, построенная на Христе,— имперостроительство Ивана Великого не лучший ли тому пример? Так что первое — пусть белые и красные вместе строят новую власть и новую, третью империю на Христовой вере, а не пытаются воссоздать ту прогнившую, хотя и со славной историей, державу, что существовала перед 1917 годом — туда я и мне подобные не хотим. А если хотим иметь перед глазами исторический пример, обратимся к дораскольным временам. Второе — пусть белые признают, что власть и особенно всевластие денег есть мерзкий идол и к 1917 году он уже правил бал в России, как правит и сейчас, а красные в ответ должны признать, что и Власть ради власти есть идол столь же мерзкий, и вся история СССР прошла под его знаком. Давайте пробовать вместе строить общество, свободное от обоих этих идолов, а не от любого одного из них — если общество будет Христово, Дух Святой нам в этом поможет. Третье — красные должны признать, что этнократия и национальное самовозвеличивание тоже есть идолопоклонство (кстати, именно то, которое помешало иудеям принять Христа), но и белые должны признать идолопоклонством возвеличивание Запада, и — главное! — признать, что делать нам, православным, в Европе нечего (кроме как обращать тамошних заблудших). И уж менее всего надо нам брать пример с Запада — с места, где идол Денег возник и всесилен, как нигде. И вот если мы это признаем, то, наверное, все остальное можно решить в духе братской любви и, в частности, перестать превозносить Сталина (или по крайней мере вместе с этим бороться), но в этом случае это скорее всего и не понадобится: само пройдет.

P.S. Я искренне благодарен Елене Чудиновой за то, что ее статья впервые обратила мое внимание на следующий факт: а почему мы, действительно, называем работников спецслужб чекистами, причем явно с позитивным оттенком? Уж если и есть чем гордиться в истории СССР, то уж никак не внутрен

Дата первого опубликования:
+1
5953

9 комментариев

22:51
Солженицын — великий русский? чего-то я не понимаю. с чего враль сбежавший под крыло врага стал великим?
Обыкновенный идеологический фашист, ну или «националист образца 30-х годов 20 века».
Юрьев не говорит «Солженицын — великий», он говорит, что считает его великим русским, коль тот вернулся, когда неприемлемая идеологически для него власть канула. Так-то чел был идейный, искренне следовал за своими идеями, «пассионарный» как щас кажуть, а уж шо-шо, а националиста обвинять в недостатке национального самосознания было бы странно.
А Вы его читали? А статьи его последних лет? А Красное Колесо?
09:35
сложно читать, текст плохо отредактирован — ни красной строки, абзацы на полстраницы…
10:51
На концептуальном уровне ситуация видится как борьба двух парадигм: либеральной и «не либеральной». М.З.Юрьев называет их женским и мужским началом.

М.б. эта борьба и является двигателем развития цивилизации.

Суть либеральной парадигмы (американской):

1. В национальном вопросе — для страны «плавильный котёл», в мире глобализация, толерантность.

2. В экономике капитализм, в марксовском понимании, с социальными гарантиями.

3. Верховенство закона.

 

Суть «не либеральной» парадигмы (российской):

1. «Дружба народов», с правом наций на самоопределение.

2. Труд и творческий труд важнее капитала, недаром Раскольников у Достоевского убивает не кого либо, а процентщицу.

3. «По закону, или по совести ?», -По совести!

11:34
«Суть либеральной парадигмы (американской):

1. В национальном вопросе — для страны «плавильный котёл», в мире глобализация, толерантность.»

Создается впечатление, что США достаточно активно ведет протекционистскую политику во всех сферах, в отличии от Европы, и толерантностью балуется, но не критично. США все таки империя.

В тему концепций, кстати, вспоминается рекламная концепция мухоморов)
14:31
Раз уж Михаил Зиновьевич раскрыл свою родословную, то скажу о себе. Моя семья (или мои предки) пострадали больше от «ленинских» репрессий, чем от «сталинских». Если принято репрессии времен правления Сталина называть сталинскими, то и репрессии времен Ленина надо называть ленинскими. Мой дед, правда, был репрессирован в сталинское время из Черниговской области и сослан в Сибирь в Кемеровскую область, как кулак. Но никакого плохого отношения к «режиму» не выказывал. Пошел на фронт добровольцем, потерял ногу на фронте в 41-м. Бабушка (не сибирская) пострадала именно от ленинских репрессий, так как семья была зажиточной, имела мельницу и лавку. Раскулачили, а по факту разграбили. Один из ее братьев ушел воевать в белое движение. Моего прадеда, её отца, просто сгноили в ближайших лагерях в досталинские времена. Бабушка, Царствие ей небесное, не ожесточилась, вела православную жизнь, несмотря ни на что. Таким образом, я стал православным. Она ни на чем не настаивала, просто приходила со служб и несла мне просвирки. От нее мне осталась ее же школьная библия, напечатанная в самом начале прошлого века в типографии Тровича и сына в Берлине (почему в Берлине и кто этот Трович не знаю). Библией этой я «защищался» от адептов всяких сект начала 90-х, говорил им я вот православный, давайте Библию почитаем, после чего адепты сразу исчезали. Что хочу сказать в общем. Передумал много. Религий на Земле множество, правда основных не так уж. Я думаю, что общество, не имеющее норм морали, а они просты: не убий, не укради и далее, не имеет будущего. Насчет смертной казни я «за» именно потому, что за преступление против самой сущности жизни должен быть адекватный ответ. СССР существовал, пока эти нормы были, нормы строителя коммунизма, имели место, как главенствующие. Фильм «Коммунист» можно вспомнить. Со временем, в СССР этические нормы дали трещину, их попросту не стало и не стало самого СССР. Я православный и умру им, но считаю, что базовые этические, общечеловеческие нормы есть тот базис, на котором должно стоять Государство. И не важно кто ты по вере, важна суть Человека и это востребовано, как бы нас не склоняли к другому. Михаилу Зиновьевичу за статью спасибо.
19:53
Мне кажется, что в какой-то степени мысли, изложенные Михаилом Зиновьевичем, методологически перекликаются со статьей Алексея Степановича Хомякова «О старом и новом», написанной в 1839 году (данная статья, а также статья И.В. Киреевского «В ответ А.С. Хомякову» дали начало идеологическому оформлению русского славянофильства"). В чем я вижу близость? В аналитическом подходе к историческому прошлому России. Именно аналитическом, вдумчивом всматривании в прошлое, неспешном осмыслении всего доброго и дурного, и предложении строить будущее не на попытках механического воскрешения «старого», но сохранении и развитии всего жизнеспособного в нем и очищении от всего отмершего. Позволю себе цитату из Хомякова: «Теперь, когда эпоха создания государственного кончилась, когда связались колоссальные массы в одно целое, несокрушимое для внешней вражды, настало для нас время понимать, что человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому. Таким образом, мы будем подвигаться вперед смело и безошибочно, занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие начала, которые для Запада остались тайными, спрашивая у истории церкви и законов ее — светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской, потому что они были основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индивидуальности нашего племени. Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью»( прочесть можно здесь: Хомяков А.С. О старом и новом. // Статьи и очерки. – М.: Современник, 1988. – 462 с .).
16:56
"… все победы, произошедшие во времена какого-либо правителя, есть его заслуга, так же как все поражения — его вина." Как же можно тогда считать Грозного жалким и трусливым правителем? Конечно, Ливонская война была проиграна, при чем не самым достойным образом, но а как же победы над Ордой ( ее осколками)? И территории приросли немалые и битвы выиграны серьезные… Неужели эти заслуги не дают права называться великим государем? Да, жестоким, мнительным, где-то одержимым, но всё-таки сильным и неглупым.