О человеческом несовершенстве, церебральном сортинге и социальной справедливости

Тип статьи:
Участники
В пятом выпуске «Главтемы Народа» рассматривались «политико-исторические и сущностные контексты православия». Мне кажется, что вопрос «для чего бог сотворил человечество?», или «каков замысел бога о человеке?» полезно рассмотреть в связи с вопросом «каким хочет видеть человека бог?». Хотя нам известно, что человек является результатом длинного эволюционного развития, которое нет оснований считать оконченным, во многих рассуждениях о судьбах человечества это упускается из вида, человек неявным образом рассматривается как статичный, «данный» — бог дал сотворенному им человеку душу, и после этого о развитии человека ничего не говорится; эта гремучая смесь грехов и искры божьей под названием «человек» проходит через все события своей истории в неизменном виде. Есть-де человек, который что-то переживает. Эта статичная модель представлена в Библии, она подтверждается некоторыми учеными, которые утверждают, что эволюция человека, по крайней мере, эволюция мозга, завершилась примерно 100 тыс. лет назад. Конечно, этот взгляд должен быть пересмотрен: человек никогда не есть, он лишь становится человеком, и мы ушли от обезьян не так далеко вперед, как нам кажется; дана ли душа богом или появилась в результате естественного эволюционного процесса, она должна развиваться, если человек хочет выработать ответы на главные вопросы.
Есть некоторые основания полагать, что данная богом душа способна развиваться без помощи бога, — сотворенная богом неживая вселенная ведь развивается; не можем же мы отказать душе в том, на что способна даже неживая материя. Бог показывает нам, что он хочет, чтобы его творение развивалось; видимо, наградой за это самостоятельное развитие будет новое понимание главных вопросов. Возможно, что лучший ответ на вопрос «для чего бог сотворил человечество?» состоит в том, что он слишком рано поставлен; мы просто не созрели для таких вопросов, если бы мы могли ответить на них удовлетворительным образом, мы бы уже сделали это. Даже если бы бог сообщил нам ответ, мы бы не поняли его. Высказывания Гераклита хорошо иллюстрируют это: «Младенцем слывет муж для божества, как мальчик – для мужа… Мудрейший из людей по сравнению с богом покажется обезьяной». Вероятно, все, что бог хочет от человека сейчас, это чтобы он наконец стал человеком.
В чем же должно состоять развитие? Возможно, самый общий ответ дан в доктрине первородного греха: первородный грех это наше природное происхождение, греховный человек это обезьяна, которая в некотором смысле является частью нашего существа. Человек должен стать духом или по крайней мере более духовным существом, в котором духовное начало имеет больший «удельный вес», чем сейчас. Здесь я ссылаюсь на известного ученого С.В. Савельева, занимающегося вопросами морфогенеза и организации мозга человека и животных. Согласно ему, есть инстинктивно-гормональные и рассудочные формы человеческого поведения, последние являются собственно человеческими, первые унаследованы от животного мира; каждая из этих форм управляется соответствующей областью мозга. Инстинктивно-гормональные формы соответствуют трем главным инстинктам: самосохранение (еда), перенос генома в следующее поколение (размножение) и доминантность. То, что отличает человека от животных, это способность к творчеству, к созданию того, чего не было в природе и обществе, — это и есть подлинно духовное начало, к росту «удельного веса» которого надо стремиться, если мы хотим стать людьми. К сожалению, природа устроила так, что стремление к созданию нового свойственно немногим, большинство сфокусировано на удовлетворении потребностей в материальных благах, создании семьи, «производстве» детей и занятии своего «места» в социальной иерархии, — все это, по Савельеву, инстинктивно-гормональное поведение, не собственно человеческое, не требующее особого ума, однако большинству людей больше и не нужно. Человек эволюционировал как социальное животное, а стабильный социальный порядок не нуждается в самых талантливых, творческих и асоциальных – незачем придумывать что-то новое, если можно, действуя по давно установившимся правилам, найти свое место и уютно в нем устроиться, уничтожив конкурентов и при возможности передав это место и имущество по наследству, – это, по Савельеву, биологический образ действия. Наше стремление к гармоничному стабильному социальному порядку есть, в сущности, просто инструмент биологической эволюции; в процессе искусственного отбора успех сопутствует не самым умным, талантливым и честным, а посредственностям-конформистам, сумевшим адаптироваться к требованиям социальной среды и сымитировать полезную деятельность, они и отбираются. Академия наук, где деньги пропадают неизвестно где без видимого результата, НАНО-банано, падающие ракеты, гигантское казнокрадство на национальных проектах – это плоды деятельности организаций, функционирующих по биологическим принципам: набить карман, жену и семью в Англию, людей, по-настоящему болеющих за дело, на улицу или в тюрьму. Все это делают, по Савельеву, не вполне люди в собственном смысле слова, т.е., в терминах христианства, люди, одержимые первородным грехом, «природные» люди. Результатом такого отбора стало то, что за последние 130 тыс. лет человеческий мозг уменьшился примерно на 250 г (иногда Савельев говорит о 30 тыс. лет), и эволюция отнюдь не окончена, —последствия этого для способности к решению серьезных задач могут быть довольно плачевны. Требуется усилие сознательного порядка, чтобы направить ход эволюции в правильное, с точки зрения целей человека, русло. Что касается морали, то, во-первых, эволюция аморальна, это биологический процесс (в том-то и проблема). С точки зрения Савельева, высокие представления о чести, долге и других духовных скрепах хорошо работают только когда, когда они являются основой целевой формы поведения для подражания, т.к. приматы подражают друг другу. Проблема в том, что при построении социальной иерархии отбор производится не по собственно человеческим (моральным, инеллектуальным), а по «животным» критериям. Мораль и религия используются для решения задач, далеких от гуманизма. В этом причина отрицательного отношения Савельева к попыткам укрепления единства при помощи «духовных скреп». Если я правильно понимаю его, мораль как часть идеологии была бы ненужной, если бы критерии социального отбора были человеческими.
Во-вторых, Савельев подчеркивает, что развитие лобных областей понадобилось вовсе не для мышления; первоначально оно было вызвано необходимостью тормозить природные инстинкты в период «изгнания из рая», когда выживание человека было возможно только при условии деления пищей с неродственными особями (тех, кто не хотел делиться, изгоняли или просто убивали и съедали), и лишь после этого лобные области были задействованы для собственно мышления – так моральное поведение стало необходимой предпосылкой развития интеллекта, — без морали нет (по крайней мере, не было бы) человека. Интеллект, раз возникнув, начал развиваться уже независимо от «тела»: Савельев подчеркивает, что эволюция мозга идет своим путем и притом намного быстрее, чем эволюция «тела». Интеллект не остался в долгу и изобрел множество этических и религиозных воззрений, которые могли бы оказать огромную пользу человечеству, если бы оно ими руководствовалось. К сожалению, этого не произошло. За последние 30 тыс. лет человек не усовершенствовался интеллектуально, а морально так даже деградировал. Дело в том, что мышление и мораль были не целью эволюции, а в лучшем случае лишь ее средством, обеспечивающим выживание вида, и человек так и остался игрушкой в руках эволюции. С тех пор, как выживание человеческого вида было, в целом, снято с повестки дня, сила воздействия моральных ценностей на наше поведение ослабла – зачем делиться своим куском с другим, если я и без этого выживу? Даже христианству, которое перенесло акцент с народа на индивидуальность, пришлось обещать праведникам спасение души, ибо стоит ли вести себя морально, если ты не спасешься (на мой взгляд, последовательно проведенная моральная точка зрения состоит в том, что стоит)? Печальная ирония состоит в том, что мы ведем себя морально в основном под страхом расстрела или адских мук, т.е. тогда, когда наше выживание не обеспечено; моральное поведение не стало самодовлеющей ценностью — если можно выжить, преуспеть и размножиться без необходимости соблюдать этические нормы и много думать, так, в большинстве случаев, и будут поступать, потому что так легче, это требует меньших затрат энергии; если биологические задачи решены, то думать особенно не о чем – это чисто биологический принцип, и, по Савельеву, эволюция мозга идет в этом направлении, она аморальна. После решения задачи самосохранения и уничтожения конкурентов (неандертальцев) «удельный вес» духовного начала в человеке перестал расти, и требуется сознательное усилие по изменению направления искусственного отбора с тем, чтобы в течение следующих нескольких десятков тысяч лет человек мог стать интеллектуальным и моральным уже не в силу необходимости, а по своей природе (вероятно, для этого мозгу придется набрать потерянные им 250 г массы).
В-третьих, Савельев уделяет немного внимания собственно морали («в науке нет морали»), ему бы не пришло в голову назвать инстинкты плохими, для него плохо бездействие мозга, плохо то, что человек не стремится использовать способность, которая поднимает его над природой — способность создавать новое; человек-творец морален в том смысле, что он мотивирован не биологически, так что его инстинкты теряют свою значимость. Это, на мой взгляд, можно понимать многообразно. С одной стороны, в этом есть значительная доля истины: если бы чревоугодие в большинстве случаев сочеталось со стремлением к высоким духовным ценностям и с занятиями высшей математикой, кто бы причислил его к числу смертных грехов? – его бы считали просто болезнью или простительным недостатком: инстинкт он и есть инстинкт, он сохраняется всегда, но главное в человеке не это. Грех не причина упадка, на него обращают внимание и делают ответственным тогда, когда идея развития исчерпывает себя. Взгляд на моральную испорченность римлян как главную причину упадка Римской империи давно устарел. С другой стороны, все поступки, совершенные под влиянием инстинкта доминирования, не могут, по Савельеву, считаться собственно человеческими. Если это верно, то в случаях, когда я намереваюсь сделать добро кому-либо, я должен установить, вызвано ли мое бескорыстное желание блага этому человеку стремлением господствовать над ним, и если я приду к выводу, что вызвано, я должен отказаться от своего намерения, если, конечно, я хочу считаться человеком согласно этой системе ценностей. Далее, у Савельева есть некоторая неясность в том, можно ли считать собственно человеческой творческую (без иронии) деятельность по удовлетворению биологических потребностей других людей в продуктах и услугах. Зато имеется совершенная определенность в отношении точных наук, в частности, математики — доказательство Перельманом гипотезы Пуанкаре признается истинно человеческим деянием вне зависимости от того, суждено ли этому доказательству принести какую-либо пользу человечеству и насколько сильно в Перельмане сказывалось бескорыстное желание доказать свое первенство.
В-четвертых, инстинктивно-гормональные формы поведения управляются совершенно конкретными областями мозга, так что если в будущем станет возможно корректно «выжигать» области, контролирующие, скажем, гнев, чревоугодие или алчность, то по крайней мере от некоторых смертных грехов можно будет навсегда избавиться. Дьявол, возможно, будет возражать, но что он сможет сделать? Правда, предпринимать это, вероятно, можно будет только после того, как будут в полной мере задействованы иные (чем, например, алчность), собственно человеческие, мотиваторы человеческой деятельности.
В-пятых, теория Савельева предполагает значительное изменение взгляда на всю антропологическую проблематику в целом. Когда говорят о нравственном совершенствовании, обычно предполагают, что интеллект не связан с моралью и что дело заключается в том, чтобы какой-либо человек привел свое поведение в соответствие с некоторым известным набором этических норм. В основе этого лежит неявное предположение о неизменности человеческой «природы». Взгляд Савельева не такой. Для него (если я правильно понимаю) более умный человек это именно более развитый человек; этот развитый человек, как пушкинский Моцарт, совершенно искренне полагает, что «гений и злодейство две вещи несовместные», он предается «вольному искусству», не заботясь «о нуждах низкой жизни». Восхищаясь Моцартом, не надо быть несправедливым к Сальери: он просто современный человек, «всего лишь» человек, даже один из лучших, – он чувствует «силу гармонии», он невероятно трудолюбив, очень талантлив и умен, его даже стяжателем не назовешь, — но, к несчастью, он использует свои лучшие качества, свой интеллект для достижения биологических целей, и поэтому явление Моцарта, у которого цели другие, для него невыносимо (я думаю, что Савельев не стал бы возражать против этого примера). Мне кажется, ничто не дает так много для понимания действующих механизмов искусственного отбора и разницы между современным человеком и новым человеком, как эта «маленькая трагедия» Пушкина. Савельев не считает, что такого, как Сальери, можно перевоспитать, внушив ему высокие моральные ценности, — он убежден, что это невозможно, такого можно только убить. Его точка зрения состоит в том, что механизм искусственного отбора можно изменить, чтобы отбирались такие, как Моцарт, а не такие, как Сальери, и тогда, уверен он, через некоторое количество поколений «качество» человечества повысится — в частности, потому, что его социальные инстинкты улучшатся.
Работа областей мозга, которые управляют рассудочными формами поведения и мышлением – т.е. областей, которые делают человека человеком – необычайно энергозатратна. Так, в период напряженной умственной работы мозг потребляет до 25% всей энергии, получаемой организмом из всех источников. Мозг является в известной степени инородным органом, полноценная работа которого не необходима для сохранения организма, поэтому организм, насколько это возможно, экономит на мозге – это биологические основы нашей лени. Мозг не хочет работать, его надо заставлять усилием воли (правда, это, похоже, касается только простых смертных, для талантливых людей Савельев иногда делает исключение – для них творческая работа мозга является потребностью). Савельев подчеркивает, что вовсе не природа в нас требует поступать по-человечески; все лучшее, что делает человек, он делает «не для денег» в широком смысле слова, не для себя, а во многом против себя, т.е. против своей природы, которой высокоразвитый мозг не нужен. «Природный» человек стремится к равновесию, к покою и безопасности; разумная, творческая деятельность или даже просто смелый поступок выводят его из равновесия, помещая в состояние неопределенности, в котором даже его безопасность не гарантирована, следовательно, ради нашей же безопасности эту деятельность нельзя допускать, это «природный» человек и делает, даже если чувствует, что отказ от этой деятельности ведет его к гибели, — я не знаю, можно ли без оговорок приписать это последнее суждение Савельеву, но мне кажется, что оно не противоречит его теории.
Как у многих естественников, взгляд Савельева на общество грубо биологичен — общество несет «первородный грех» потому, что оно формировалось еще до появления каких-либо признаков интеллекта в то время, когда речь шла просто о биологической конкуренции, его дальнейшее развитие состояло почти исключительно в «окультуривании» и легализации содержания, которое сформировалось в глубоко доисторические времена, интеллект использовался для того, чтобы замаскировать биологическое происхождение общества. То, что мы называем социальной структурой, является в действительности биологической структурой. Мне хотелось бы сказать несколько слов об этой концепции, пользуясь ее терминами. Когда город-государство, желающий обеспечить свое выросшее население едой и землей, захватывает другие области, попутно вырезая и обращая в рабство туземное население, он ведет себя по существу совершенно так же, как стадо каких-нибудь австралопитеков или обезьян. Если такому городу-государству, подобно Афинам, посчастливится завладеть серебряными рудниками, он сможет завести у себя науку, искусство и философию, но останется биологической (в указанном смысле) организацией по крайней мере до тех пор, пока существуют другие государства или племена, которые могут представлять угрозу. Философы и ученые, находясь под защитой городских стен, изобретут возвышенные этические и политические системы, осуждающие тиранию, рабство и призывающие любить других людей как своих братьев, но они же первые пойдут, как это делал Сократ, защищать свой город даже от хорошо известных соседних городов, потому что знают: за городскими стенами нет никакой культуры, а без города нет и жизни. Общественное единство, по крайней мере до настоящего времени, было необходимостью, а т.к. не все так умны, как Сократ, его нельзя было укрепить с помощью одних только доводов разума. Цивилизация идет очень «кривыми» путями и развивается страшно неравномерно --культура развивается быстрее, а государство и то, что модно называть институтами, отстают – для этого есть объективные причины. Не имея возможности по этим причинам полностью исключить биологическую мотивацию из общественной жизни, мы вынуждены терпеть ее присутствие также и в областях, которые не связаны с обеспечением безопасности. Я думаю, что С.В. Савельев мало что имеет против этих доводов несмотря на то, что он в своих публичных выступлениях невысоко оценивает государство и бизнес за их приверженность инстинктивно-гормональным формам поведения: бизнес слишком любит деньги, а государство вообще обязано своим существованием инстинкту доминирования, который нашел в нем свое полное и свободное выражение; более всего государству нужны послушные граждане. Госпрограммы поддержки рождаемости нелепы, потому что они следуют биологическим целям; поддерживать надо не тех, кто много рожает, а тех, кто много думает. Он осуждает государство и бизнес за потакание примитивным вкусам и равнодушие к тому, что для человека действительно важно (не исключая и его собственные теории) — если бы-де люди узнали, что для них действительно важно, они предъявляли бы спрос на совсем другие вещи.
По его мнению, все общества во все времена эволюционировали по биологическим законам вне зависимости от «строя», уклада и формы правления. Идеи общественных наук, как и религиозные догмы, используются просто как критерии искусственного отбора в обществе, функционирующем по биологическим законам: сначала во имя божие в несметных количествах истреблялись мусульмане и еретики-христиане, потом на пути в царство разума во имя свободы, равенства и братства (!) уничтожали аристократов, позднее, для освобождения пролетариата, буржуев и интеллигентов и пр., — действительным мотивом всегда являются инстинкты, а тайным режиссером — биологическая эволюция, а вовсе не идеи. На этом основан его скепсис в отношении общественных наук: они все стреляют по ложным мишеням. Особенно достается экономической науке, которую он вообще наукой не считает. Но и наукам о человеке приходится не сильно легче: психология это почти целиком болтушная дисциплина. Главное – перестать служить инструментом биологической эволюции, при каком строе или укладе это будет сделано, относительно безразлично. Решающего успеха добьется та страна, которая сумеет преодолеть этот «первородный грех», сделав искусственный отбор сознательным. Тем не менее, на вопрос о том, почему система искусственного отбора может и должна быть изменена в нужную сторону именно сейчас, у него нет четкого ответа. Видимо, лукавый оказался слишком силен в этом вопросе, а может быть, причина того, что плохие всегда побеждают, заключается в том, что их больше. Он утверждает, что наука в настоящее время могла бы сделать такой отбор возможным, но не объясняет, почему общество сейчас готово к этому. Вряд ли человечество настолько прониклось идеей о приоритете духовных ценностей или вдруг осознало первостепенную важность заботы о судьбе гениев-одиночек. Пожалуй, экономисты и социологи могли бы сказать, что общество, функционирующее по «порочным» биологическим принципам, худо-бедно развивалось тысячи лет и лишь недавно утратило способность обеспечивать то, для чего оно предназначено со времен австралопитеков: безопасность, достаток и будущее детей. Наше старое общество, добавили бы они, более не способно обеспечить эти биологические потребности человечества — это наиболее вероятная причина того, что творчество и духовные скрепы выдвигаются на первый план в качестве принципов организации. В этом отношении преимущество получают страны, обладающие богатым историческим опытом, имеющие значительный культурный и научно-технический потенциал и в силу сложившихся обстоятельств находящиеся в сравнительно более тяжелом положении — например, Россия. С точки зрения Савельева, главным богатством и конкурентным преимуществом России является сохраненная здесь огромная изменчивость мозга; у нас есть все типы мозга, необходимые для успешной эволюции. Европа, напротив, с точки зрения ее перспектив оценивается Савельевым очень низко. Упадок Европы не имеет прямого отношения к общественно-экономическому или государственному устройству составляющих ее стран, он обусловлен характером европейского искусственного отбора, в России этот характер был другим (у нас отбор был далеко не таким систематичным и тотальным), что дает России более высокие шансы в будущем. Характерно, что он оценивает упадок и закат Европы не с социально-экономической, а с биологической точки зрения. По его мнению, в настоящее время русские и европейцы различаются едва ли не на видовом уровне (по мозгу), именно поэтому мы с ними не можем понять друг друга: для нас моральные ценности еще имеют смысл, для них они обесценены, они только «вуаль», скрывающая хищные интересы социальных групп и личностей, рвущихся к богатству и власти, с европейцами можно иметь дело, только если крепко держишь их за горло (чувствуется, что в этом отношении у Савельева есть опыт). Мозг европейцев действительно прошел более длительную эволюцию, более длительный и жесткий искусственный отбор по социальным критериям, он значительно более адаптивен к требованиям социума, но именно поэтому значительно менее изменчив – все слишком соответствуют норме, непохожих очень мало, эволюции просто неоткуда «выдергивать» людей, соответствующих новым изменившимся условиям. Поэтому европейцы это тупиковый путь эволюции человека, они, как любая гиперспециализированная система, обречены самой природой. Самое главное для нас – не следовать по западному пути, который приведет нас к тем же плачевным биологическим результатам (уменьшению изменчивости мозга), а из-за нашей экономической отсталости – к неизбежному краху и исчезновению. Ни в коем случае нельзя имитировать, копировать Запад, его успех иллюзорен («они не более технологичны, они более биологичны, чем мы»), он достигнут ценой моральной деградации и сокращения изменчивости. Западные ученые, игнорируя факты, до сих пор осознанно или неосознанно исходят из убеждения в превосходстве «белого человека», западный расизм в науке не выдумка. Подвергая критике это убеждение, Савельев повторяет, что расовые и этнические отличия в структуре мозга существуют, но они не так важны, как индивидуальные отличия.
Мировая политика как будто подтверждает правоту Савельева. Так, Запад стремится доминировать, причесать всех под одну гребенку, отстаивает важность соблюдения единых (т.е. его собственных) стандартов в международных делах и внутренней политике всех стран. Напротив, позицию России скорее можно описать словами «живи и давай жить другим», мы стоим за разнообразие, многополярный мир, невмешательство. Это различие в подходах не просто культурное и цивилизационное, как нам объясняет Запад, оно обусловлено различием в исторически сложившейся структуре мозгов. Если это так, то, конечно, преодолеть его невозможно, и, главное, не стоит пытаться это сделать.
Огромная роль изменчивости постоянно подчеркивается Савельевым, особенно важна индивидуальная изменчивость, которая «перекрывает» расовую и этническую. Мозг это самый изменчивый человеческий орган, эту изменчивость (разнообразие) надо поддерживать всеми способами. Люди невероятно индивидуально разные, поэтому им так трудно понять друг друга. Савельев доказывает, что это разнообразие имеет материальную основу, что неповторимость личности это ничто иное, как неповторимое строение индивидуального мозга, но, конечно, не он первый сказал, что нет двух одинаковых людей. Каждый человек осознает себя как существо, не являющееся частью природы, и как нечто отдельное от всех других людей. «Я» отделено от всего и ото всех, кроме бога, который считался его создателем, «я» может быть вполне понято только богом. С этим связано одиночество человека – он не только рождается и умирает, он и живет одиноким (в метафизическом смысле), одиночество по определению непреодолимо, оно становится проблемой только тогда, когда человек (может быть, под влиянием инстинкта) пытается его преодолеть, в поисках понимания (которое связано с признанием) вступая в общение с другими людьми и на основе этого понимания образуя с ними какую-либо форму единства. Полное понимание невозможно, общение может быть лишь более или менее успешным, оно более успешно, если мы общаемся с людьми сходной с нами конструкции мозга. Для людей творческих процесс понимания-признания может выйти далеко за пределы их жизни, растягиваясь на десятки и сотни лет – так, люди находят все новые смыслы в картинах художников давно минувших эпох. Большинство людей, по-видимому, приняли бы самовыражение как смысл жизни, если бы они обладали знанием о том, что в них заложено, и имели возможность полностью выразить это — в этом состоит идея Савельева (как я ее понимаю); однако, т.к., по его словам, конструкция мозга каждого человека уникальна, непонимание моего «я» другими людьми должно расти вместе со степенью моего самовыражения – другие могут понять во «мне» не более того, что в нас есть общего, а общим в нас полнота моего «я» далеко не исчерпывается. Христианство отличается от иудаизма, в частности, тем, что оно делает акцент на индивидуальности – на место греха избранного народа оно ставит грех личности, на место ответственности народа – ответственность личности. Отдельный человек, личность стали самым важным; притча о потерявшейся овце не могла быть воспринята в то время, когда важнее всего была сохранность человеческой общности – племени, общины и т.п. Для бога важен каждый, важно его отличие от других, даже если он грешник: «не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Богу нужны разные. «Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какой мерой мерите, такою и вам будут мерить» – здесь ясно выражено, что у бога мера для каждого своя (вспомним рассказ о лепте бедной вдовы); для того, что есть между людьми общего, т.е. для собственно общества, для «мира», есть общие правила, законы, «меры» (в этом смысле говорят, что закон один для всех), — иначе мир, общество не может существовать, — но каждая индивидуальность судима богом по своей мере: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (но, с другой стороны, «во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, та́к поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки». Мне кажется, это не совсем то, что можно было бы ожидать от него по данному вопросу). Различия между людьми есть, и они нужны богу, ему нужна индивидуальность, в то время как миру нужно лишь общее. Для мира все содеянное не по общей мере неприемлемо, а для бога большая часть (а может быть, вообще все – простил же он настоящего злодея на кресте) этого содеянного необходима, «ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных», «ибо Он благ и к неблагодарным и злым»; однако призывающий человека поступать так же как будто забывает, что бог является несравненно более интеллектуальным и к тому же всеведущим существом, у которого основания поступать так совершенно иные. Интересно сопоставить с этим афоризм Гераклита: «У бога прекрасно все, и хорошо, и справедливо, люди же одно считают несправедливым, другое – справедливым». Только бог может полностью понять и по достоинству оценить индивидуальность, люди же нет, они по определению не способны понять другое, для них другое – зло. «Ад – это другие». Это плата за индивидуальность: бог сотворил нас разными, другими по отношению друг к другу, и поэтому мы друг друга не понимаем; таким образом, бог сам сотворил непонимание. Для творца непонимания несколько нелогично призывать людей поступать так, как тот, который понимает все. Просто подражание божественному образцу для человека недостаточно. «Иисус отвечал им: не написано ли в законе вашем: «Я сказал: вы боги»? Если Он назвал богами тех, к которым было слово Божие, и не может нарушиться Писание…» К сожалению, только написать и сказать недостаточно.
Человек живет одновременно в двух мирах: человеческом и божественном. Бог учит, конечно, не тому, что зло иллюзорно; для людей оно реально, оно есть (во всяком случае, до тех пор, пока существуют другие люди), но богу, возможно, оно нужно (мы не знаем и судить об этом не можем); для того, чтобы его преодолеть, надо принять божественную точку зрения: «да будете сынами Отца вашего Небесного… Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Возможно, лучшим вариантом перевода было бы «станьте», а не «будьте». По содержанию проповеди речь идет лишь о моральном совершенстве: прощение грехов и любовь к врагам проповедуются как единственный способ примириться с тем, что мы не в состоянии понять. Божественная точка зрения, на которую надо встать, состоит в том, что то, что мы считаем злом, осуждать нельзя (т.е. судить друг о друге), а тех, кого мы считаем врагами, надо любить: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому…люби́те врагов ваших… Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?» Дело, конечно, не в награде, просто, видимо, некоторым мытарям тяжело понять, как можно любить без награды. (С другой стороны, трудно понять, как можно предписать любить. Истинно верующий любит не потому, что так положено, а из искреннего чувства любви, которое живет в нем). Дело даже не в том (или не столько в том), как можно принять такую точку зрения, находясь в миру. Мне кажется, что при рассмотрении этих вопросов упускается из вида интеллектуальный аспект божественного совершенства, которого должен достичь человек. Пренебрежение интеллектуальной стороной вопроса оставляет эти заповеди открытыми для некоторых возражений, выдвигаемых критиками христианства. В самом деле, говорят они, не будучи христианином и не став совершенным, как Отец наш небесный, нелегко объяснить, почему спасение Христом одного из двух несомненных злодеев на кресте это благо и притом существенно большее, чем спасение Пилатом злодея Вараввы. Конечно, Пилат при этом не спас невинного человека, но ведь и Христос не спас второго человека, который перед ним не был виновен, и при этом Христос, в отличие от Пилата, не был стеснен обычаем спасти только одного. Они оба спасли тех, кто об этом попросил или за кого попросили. Христос не желал защищать себя перед властями, но и сам не спас того, который за себя не попросил, и спас злодея, который надлежащим образом попросил. Будем честны, говорят эти критики христианства: они оба, каждый по своим соображениям, спасли людей, которых считали подходящими для своего царства, и в этом отношении Пилат по меньшей мере не ниже Христа. Я думаю, что пренебрежение необходимостью интеллектуального усовершенствования стоит на пути понимания этического превосходства христианского образца поведения.
Для Христа следование своим заповедям никакой проблемы не составляло: он учил не противиться злому — и сам совершенно не противился властям, несомненно будучи уверен, что на то есть воля Отца («ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше»). На злое есть воля Отца – это крайне важно. Видимо, поэтому ему не надо противиться. Если это так, то для верующего важно понимать, что именно в злом деянии совершается по воле Отца. Возможно, Сын вовсе не считал волю Отца злой, это воля властей была злой. Несомненно, воля Отца проявилась в том, что он не препятствовал властям погубить Иисуса – помогать им в этом нужды не было – поэтому есть основания считать, что Отец хотел, чтобы власти погубили Сына, но можно ли на том же основании утверждать, что он хотел окончания земной жизни Сына? Так считал Иисус, но, возможно, в этом одном он заблуждался. Возможно, последняя молитва Христа — «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — дает основания для мнения, что Сын заблуждался относительно реакции, которую ожидал от него Отец в ответ на зло, чинимое властями. Возможно, Отец хотел, чтобы Сын оказал сопротивление злому, по крайней мере в том конкретном случае. Сопротивление злому означало бы, конечно, не прекословие воле Отца, а лишь исправление ошибки в учении Сына, т.к. Сын не просто исполнял волю Отца, а следовал своему учению, которое, как он думал, во всем соответствовало воле Отца. Но Иисус уже не мог свернуть с пути, на который вступил, желая дать верующим в него пример праведного поведения, иллюстрацию своего учения, а книжникам и фарисеям жесткую отповедь. Если он что-то ненавидел, то это лицемерие и театральщину, и он менее всего был склонен устраивать реалити-шоу, демонстрируя чудо сошествия с креста, которое он счел бы непереносимо вульгарным. Есть куда более радикальные истолкования последней молитвы Христа, но я предпочитаю это истолкование. Впрочем, сомнительно, чтобы человеку было дано когда-либо постичь смысл происшедшего тогда между Отцом и Сыном – слишком велика дистанция, отделяющая божественный интеллект от человеческого. С другой стороны, само наличие этого рассказа в Евангелиях дает основания предполагать, что божество хочет быть понятым, и вселяет надежду на то, что новый, более интеллектуальный человек когда-нибудь найдет удовлетворительное объяснение.
Возможно, Иисус проповедовал непротивление злу как последнее средство избавления от власти мира, для того чтобы горчичное зерно Царства небесного имело возможность прорасти в душах людей: ведущего себя таким образом в миру ценности мира уже не смогут соблазнить, отвратить, у него уже нечего взять, тем самым он как бы одной ногой вступает в Царство небесное. В Евангелиях есть места, которые можно истолковать как указание на то, что Царство небесное возможно в любой момент, здесь и сейчас.
Иисус пришел не нарушить, а исполнить, потому что «никто из вас не поступает по закону», но исполнил он гораздо более того, что «сказано древним». Он окончил земной путь, исполняя новые заповеди, которые сам ввел. Для целей настоящего документа я хотел бы особо подчеркнуть этот творческий элемент его деяния, элемент новизны. Любое значительное продвижение вперед в области этики невозможно без большой интеллектуальной компоненты; об этом обычно забывают, когда говорят о возвращении к традиционным ценностям как о том, что требует только некоего усилия воли. Далеко не случайно, что Иисус, давая новые заповеди, пересмотрел многие старые, например, отстаивая перед книжниками и фарисеями право исцелять людей в субботу: «Моисей дал вам обрезание, хотя оно не от Моисея, но от отцов; и в субботу вы обрезываете человека. Если в субботу принимает человек, чтобы не был нарушен закон Моисеев: на Меня ли негодуете за то, что Я всего человека исцелил в субботу?» Видимо, подобным образом поступали и бывшие до него пророки, хотя все они настаивали лишь на необходимости соблюдать древний закон. Простое возвращение к традиционным ценностям невозможно, возвращение всегда связано с той или иной степенью обновления или, по крайней мере, нового «прочтения». Даны ли ценности богом или они возникли как-то иначе, современный человек нуждается в понимании того, во что он верит. Даже когда мы считаем, что понимаем точный смысл всех заповедей, еще остается вопрос о том, почему они таковы, каковы они есть. Верующий человек, конечно, не перестанет верить, если не получит ответ на этот вопрос, но для людей, еще не потерявших веру в моральные ценности, очень важно узнать, почему христианская этика может иметь значение для неверующих людей и возможно ли обосновать ее не теологически. Если же моральные ценности не вечны, а подвержены изменению, то в какой степени следует ими руководствоваться?
Наука, которая по своим методам отличается (по крайней мере, должна отличаться) от религии, позволяет посмотреть на этическую проблематику не с этической точки зрения. Наука не призовет благословлять проклинающих нас, потому что бог благ и к неблагодарным и злым, она просто скажет, что сокращение изменчивости вредно для эволюционного развития. Лицемерие, ненавидимое Спасителем, с научной точки зрения является, скорее всего, ничем иным, как имитацией поведения, которая практикуется всеми приматами. Лицемерие начинается с подражания. «Делай так, как успешная особь, и ты будешь успешен» — лозунг подражателя во все времена во всем: в экономике, искусстве, науке. Смелая творческая личность придумывает что-то новое и устанавливает новый стандарт (правило, норму, образ действия), если эволюция его закрепляет, остальные его просто копируют — так появляется общее. Общее – дитя имитации, оно наследует ее пороки. Впоследствии люди предпочитают даже не выполнять свои функции в соответствии с установленными нормами, а имитировать их выполнение — это и есть лицемерие. Так, Вавилов был ученым, а Лысенко чистым имитатором, Иисус подлинным реформатором, Учителем, который «судит судом праведным», а книжники и фарисеи, как их изображает Евангелие, имитаторами, которые «судят по наружности». Имитация это форма поведения, унаследованная от животных. Чем более стабильной становится социальная структура, тем большую силу в ней приобретают имитаторы – так деградирует общество, «мир», поэтому тот, кто «от мира сего», умрет «в грехах», как «раб греха», т.е. как животное. То, к чему призывал Спаситель своих слушателей, выступая против книжников и фарисеев, в терминах биологической науки можно выразить так: станьте людьми. Призыв молиться не в церкви, а в духе и истине отражает протест против имитации. «Станьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный» это призыв к прекращению лицемерия, т.е. имитации, т.е. бездумного повторения, т.е. повторения по форме, «по наружности», а не по «духу и истине», а т.к. повторяют всегда то, что «все делают», что-то установившееся, застывшее, общее – закон, правило, обычай – то заповедь о совершенствовании можно истолковать как призыв к творчеству: не лицемерьте, т.е. не повторяйте общее, а творите свое новое.
Речь Христос, видимо, тоже воспринимал как способ лицемерить, язык придуман людьми, чтобы заменять дела словами о делах — т.е. лицемерить, лгать — судить надо по делам, «по плодам», а не по словам о делах. «Тогда, если кто скажет вам: «вот, здесь Христос», или «там», — не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки…». Эту нелюбовь к слову, особенно письменному, он разделял со многими вероучителями и философами, с учениями которых мы вынуждены знакомиться лишь по записям их учеников; этим они оказали человечеству дурную услугу, т.к. другой человек всегда бессознательно перерабатывает данное ему содержание в нечто такое, что он способен понять. Сократу в этом смысле повезло больше, чем Иисусу, потому что за ним записывал Платон, но мы никогда не узнаем, сколько собственных мыслей Платон вложил в уста своего учителя. В словах Иисуса ничего нельзя понимать буквально, а только как символ некоего делания, которое одно составляет истинную реальность, только ему суждена «жизнь вечная». Весь тварный мир, все социальные институты, не исключая и церковь, семья, «мир», все устойчивое, проявленное, высказанное, все внешнее — т.е. вообще все то, что можно имитировать — неличностно, оно отдаляет от бога и поэтому убивает.
Почему люди лицемерят, имитируя исполнение закона? Есть два очевидных ответа: из-за несовершенства людей и из-за несовершенства закона. Несовершенство людей сомнений не вызывает, но несовершенство закона Христу трудно признать; де-факто он, однако, признает его, давая новые заповеди: «Вы слышали, что сказано древним… А Я говорю вам…» — нельзя исполнить старое, не делая чего-то нового. Общее частично хорошо и частично плохо; плохо оно тогда, когда за общим скрывается просто другое индивидуальное, которое стремится к господству над людьми, выдавая себя за их общее. Зло – это когда частный интерес выдает себя за общий, имитируя его. Так поступал, например, В.И Ленин, утверждая, что партия представляет интересы пролетариата, тогда как в действительности она представляла только собственные интересы и стремилась к господству над пролетариатом, всем народом и к уничтожению всякого инакомыслия. В таком обществе лицемерие граждан находит свое оправдание, становясь чуть ли не единственным средством спасения от лицемерия тиранической власти. Как это становится возможным? Дело в том, что «миру», обществу, очень трудно функционировать по-другому до тех пор, пока он управляется по законам биологической эволюции. Цель «ложного общего» в мире — т.е. того чужого, которое кто-то когда-то навязал людям по их недосмотру – состоит в самосохранении, расширении своего ареала, доминировании и уничтожении всех с ним не согласных (еретиков, аристократов, буржуев, офицеров) и всех, кто «высовывается»; это цель биологической эволюции, социальный искусственный отбор так и осуществляется. «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего». Если в этом высказывании Спасителя слово «диавол» заменить на словосочетание «биологическая эволюция», то его можно поставить эпиграфом к сочинениям С.В. Савельева; во всяком случае, мысль о биологической эволюции как «невидимом режиссере» спектакля мировой истории он неоднократно высказывал. Он скептически относится к морали, религии и социальным теориям просто потому, что они оказались не в силах изменить это положение вещей, а изменить его можно лишь перестав подчиняться указаниям «невидимого режиссера».
Указаниям «невидимого режиссера» противостоит взгляд Христа, что все могут быть спасены – не только человечество в целом, какой-либо народ или социальная группа, а каждый. Реальное общее между людьми отличается от ложного общего тем, что реальное общее не стремится доминировать, подавляя всех других. Если какая-то политическая или экономическая система утверждает, что она является самой совершенной и одна соответствует человеческой природе – это верный признак того, что с ней что-то не так. Это – ложное общее, которое, как животное в природе, стремится к господству, хочет стать общим для нас. Не стоит поддаваться ему, подражая ему. Наше реальное общее можем свободно выбрать, вернее, творчески выработать, только мы сами.
Савельев невысоко оценивает перспективу улучшения человеческой «породы», а именно, перспективу увеличения массы мозга на ранее утерянные им 250 г. Однако, к проблеме можно подойти с другой стороны. Мы не можем рассчитывать на то, что в обозримом будущем на смену современному человеку придет «усовершенствованный» человек, но нам вполне по силам улучшить методы работы с наличным человеческим материалом. По Савельеву, искусственный отбор расставляет по местам в социальной иерархии людей, придерживающихся инстинктивно-гормональных форм поведения, – приспособленцев, паразитов и лицемеров, — оставляя честных, талантливых и творческих прозябать в безвестности, нищете и позоре; следовательно, задача состоит в том, чтобы скинуть лицемеров, заменив их честными, талантливыми и творческими. Его взгляд напоминает подход менеджера: решение проблем заключается в поиске людей, которые их решают; откуда берутся проблемы и надо ли их вообще решать, это не дело менеджера. Попытки предвосхитить будущее бессмысленны, поскольку, если места в социальной иерархии будут заняты самыми способными людьми, они найдут решения, о которых мы сейчас даже не догадываемся; не исключено даже, что со временем им придет в голову мысль избавиться от тех, кто их на эти места поставил. До сих пор все попытки отобрать подходящих людей «для решения задач» были неудачны, по мнению Савельева, из-за отсутствия объективного критерия оценки человеческих способностей. Савельев утверждает, что в результате длительной работы советских ученых этот критерий удалось найти, так что в недалеком будущем станет возможно провести объективную оценку способностей, основываясь на индивидуальных отличиях в структуре мозга: т.к. управление функциями мозга локализовано в его областях (полях, подполях), то, оценив размеры этих областей (площадь поверхности, объем и пр.), можно оценить одаренность каждого человека. По утверждениям ученого (если я их правильно понял), все или почти все теоретические проблемы на этом пути устранены, и после решения некоторых технических вопросов – например, построения томографа, обеспечивающего нужное разрешение (1 микрон) – можно приступать к работе. Систему оценки индивидуальных способностей по данной методике Савельев называет церебральным сортингом, ученый считает церебральный сортинг единственной реальной альтернативой действующему социальному сортингу, осуществляемому по биологическим принципам.
Кажется немного странным, что механизм сознательного искусственного отбора должен служить интересам творческих личностей, количество которых неизбежно невелико, но, успокаивает Савельев, совершенно неспособных людей нет. Случаи явной одаренности очевидны, но, кроме них, есть большое количество людей «с уникальной конструкцией мозга», о которой, по словам ученого, ее носители даже не подозревают, им новая методика несомненно поможет.
Основной пафос предложения Савельева заключается в возможности раскрытия творческого потенциала человека. В том, что не хлебом единым жив человек, у Савельева есть единомышленники, начиная с Моисея; о творчестве много сказано в Евангелии: «Между тем ученики просили Его, говоря: Равви́! ешь. Но Он сказал им: у Меня есть пища, которой вы не знаете… Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его». Таким образом, творческий человек в некотором отношении подобен богу. Основная идея состоит в перемещении акцента в потреблении с собственно потребления не на производство, а на творчество, т.е. создание нового; творчество должно стать одной из основных потребностей человека. Если это произойдет, это сильно изменит структуру потребления: в нем уменьшится доля всякого «барахла» и увеличится доля того, что нужно для работы – например, художнику нужны краски и т.п. – как отмечает О.В. Григорьев, так реализуется видоизмененный коммунистический лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям для работы».
Как и следовало ожидать, Савельев является сторонником меритократии, никакого другого разделения (классификации, стратификации) в обществе, признающем различие индивидуальных способностей, быть не должно. Так реализуется социальная справедливость. Савельев рисует примеры новой стратификации: обычный человек покупает бензин по текущим ценам, тогда как покупатель, предъявивший сертификат гения, приобретает его за 3 рубля (буквально так). Меритократия является антиподом современной стратификации, она решает основную социальную проблему современной России: отсутствие социальных лифтов, тем самым способствуя росту «индекса счастья», о котором недавно озаботился г-н Кудрин. Люди, получившие возможность заниматься любимым делом, будут гораздо счастливее, чем сейчас (кто и почему должен предоставить им эту возможность, не вполне ясно). Количество счастья в личной жизни также должно резко увеличиться, потому что церебральный сортинг даст возможность осуществлять поиск спутника жизни на научной основе. Надо думать, что даже такие презренные существа, как лицемеры, эти современные «книжники и фарисеи», тоже обладают невидимыми миру талантами, узнав о которых, они заплачут от счастья и добровольно покинут свои кабинеты. Я не знаю, так ли это, но если, к примеру, фарисей Виталий Мутко (назвать его книжником язык не поворачивается) станет счастливым, когда ему сообщат о его огромном невостребованном таланте дворника, я, пожалуй, уверую в Савельева, как в бога. Я бы не хотел сейчас заниматься критикой этих предложений С.В. Савельева. Церебральный сортинг не может решить всех проблем, скорее всего, он станет источником новых проблем, но, возможно, он предоставит возможность решить многие очень старые проблемы человечества. Определяя ценность предлагаемых проектов, мы часто сравниваем эффект от их принятия и реализации с неким желаемым нами идеальным состоянием, но более разумно сравнивать его с нынешним реальным состоянием.
Что мы должны думать о взглядах Савельева на общество? Я не могу полностью принять его утверждение, что исторический процесс является, по большому счету, объективацией биологической природы человека, такой взгляд мне кажется слишком материалистическим и грубым. Мне кажется, сходные аргументы в 19 веке выдвигал один немецкий мыслитель, который считал, что история и общественное сознание определяются способом производства; он противопоставлял свое учение теориям, в которых история движется идеями и великими людьми. Контраргументы известны, мне не хочется их повторять. О том, что человек использует интеллект не для высоких целей, а для удовлетворения своих страстей, сказано уже очень давно. В целом, в области общественных наук Савельев не высказал новых идей, а лишь переформулировал старые и предоставил аргументы за и против утверждений, истинность или ложность которых могут быть установлены (если вообще могут) и без этих аргументов. Что касается конфликта между индивидуальностью и обществом, которое эту индивидуальность стирает и подавляет, то этот конфликт проходит через всю историю человечества, и каждая из конфликтующих сторон неоднократно выдвигала заслуживающие уважения аргументы. Савельев не первый, кто о нем написал, но, выразив его в терминах своей теории, он по-новому осветил его перспективы и описал пути выхода их создавшегося положения. Нельзя отбрасывать новые идеи только потому, что они кажутся нам грубыми. Идея, что мы должны перестать быть игрушкой в руках биологической эволюции, является абсолютно здравой. Если предлагаемое Савельевым решение реалистично, то оно является серьезной альтернативой идеям, ставящим во главу угла изменение социально-экономического строя, уклада и т.п., с точки зрения теории церебрального сортинга, изменение строя это второстепенная задача.
Продолжение следует.

Дата первого опубликования:
0
592

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!