К.Симонов. Исторический источник

Никнейм автора:
Тип статьи:
Участники

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди

Работая над книгой о И.В.Сталине, я еще раз пересматривал некоторые исторические источники ивернулся к последней работе К.Симонова«Размышления о Сталине»

Материал очень интересный, но неоднозначный: он состоит из трех составляющих: из достаточно обширного предисловия (около 5% всей публикации), написанного Лазарем Ильичом Лазаревым (Из Википедии. Лазарь Ильич Шиндель, 1924 г рожд. российский литературный критик и литературовед, канд. филологич. наук (1954), доцент (1987), заслуженный работник культуры РСФСР (1977 г). участник ВОВ, командир разведроты.Никаких филологических открытий в его предисловии я не вижу, зато вижу классического проводника политики партии) открытым текстом объявляющего Верховного главнокомандующего преступником, Вторая часть- это впечатления Симонова, записанные непосредственно после встречи со Сталиным и третья — интерпретация поступков Сталина Симоновым (?) задним числом после ХХ съезда.

К настоящему времени прошло более 50 лет после выступления Хрущева на том съезде, и документально установлено, что обвинения, выдвинутые Н.С. против Сталина и Берия, относятся, как бы сказали наши современники,«фейком». За прошедшие годы мы видели как «расчеловечивали» С.Хусейна, Каддафи, Асада и др. и доклад на ХХ съезде сделан по этой же методичке. Беда только в том, что член ЦК КПСС К.Симонов поверил Первому секретарю ЦК Н.С.Хрущеву и стал свои воспоминания подгонять под «фейк ньюс». В те времена никто не мог даже подумать, что первое лицо в государстве может откровенно лгать, это теперь после пробирки, якобы с БОВ, которой тряс госсекретарь США в ООН перед нападением на Ирак, до людей стало доходить, что такое возможно, но тогда … на фейк такого уровня отваживался, кажется, только Геббельс. Поэтому та часть материала, где Симонов задним числом пересматривает свое впечатления непосредственно после личных встречи со Сталиным, неинтересна и не информативна. К историческим же источникам о роли Сталина я отношу только беседы с Жуковым, Василевским, Коневым, Исаковым. Два собеседника: Батов и Москаленко — во время ВОВ ни разу со Сталиным не встречались и их «мнение» поэтому можно рассматривать лишь как пересказ чужих слов, а Исаков же был у Сталина всего четыре раза (общая длительность контактов за пять лет: 350 мин), поэтому мнение этих троих о Сталине нужно тоже исключить, как вызывающее сомнение в достоверности. Для определенности, укажу, что заместитель Сталина, как Наркома обороны, Василевский, был у Сталина за время войны 262 раза общей длительностью 45049 мин, а заместитель Сталина, как Верховного главнокомандующего, Жуков 173 раза, общей продолжительностью 28660 мин. Конев был в Ставке значительно меньше — 31раз. Вот беседы с этими персонами и раннего Симонова я склонен рассматривать как исторический источник, понимая при этом, что и в этих беседах могут быть палимпсесты (чужеродные вставки).

Вот, например, впечатления Симонова о процессе присуждения Сталинских премий в 1952 г., записанные сразу после заседания.

«Сначала — запись:

— Злобин хорошо вскрыл разницу между крестьянской и казачьей основой движения Разина, — сказал Сталин. — Злобин это вскрыл впервые в литературе и сделал это хорошо. Вообще, из трех движений — Разина, Пугачева и Болотникова — только одно движение Болотникова было собственно крестьянской революцией. А движение Разина и движение Пугачева были движениями с сильным казачьим оттенком. И Разин, и Пугачев лишь терпели союз с крестьянами, лишь мирились с ним, они не понимали всей силы, всей мощи крестьянского движения». Вот вся тогдашняя запись.

Хорошо помню, что Сталин, сказав о политической стороне романа и его исторической правдивости, перешел к его художественным достоинствам и несколько минут хвалил роман Злобина в таких выражениях, которые он не часто употреблял. Он называл роман очень талантливым, говорил, что автор талантливый человек и что он написал выдающееся историческое сочинение. Судя по всему, что говорил Сталин о романе, ему очень нравилось, как он был написан Злобиным.

Казалось бы, на этом все должно было и закончиться, но в тот момент, когда я так же, как и все другие, посчитал, что обсуждение переходит к следующему произведению, что со Злобиным все ясно и кончено, — уже не помню кто, — может быть, это был председательствовавший на Политбюро Маленков, — перелистнув какую-то папку, сказал:

— Товарищ Сталин, тут вот проверяли и сообщают: во время пребывания в плену, в немецком концлагере, Злобин плохо себя вел, к нему есть серьезные претензии.

Это было как гром среди ясного неба, такого я еще не слышал ни на одном заседании, хотя понимал, конечно, что, готовя материалы для присуждения Сталинских премий, кто-то по долгу своей службы представлял соответствующие сведения в существовавшие где-то досье на авторов. Но об этом никогда, ни разу до сих пор не говорилось, а если что-то и обсуждалось, связанное с этим, то, очевидно, где-то в другое время и без нас, грешных.

Услышав сказанное, Сталин остановился — он в это время ходил — и долго молчал. Потом пошел между рядами мимо нас — один раз вперед и назад, другой раз вперед и назад, третий — и только тогда, прервав молчание, вдруг задал негромкий, но в полной тишине прозвучавший достаточно громко вопрос, адресованный не нам, а самому себе.

Простить… — прошел дальше, развернулся и, опять приостановившись, докончил: —…или не простить?

И опять пошел. Не знаю, сколько это заняло времени, может быть и совсем немного, но от возникшего напряжения все это казалось нестерпимо долгим.

— Простить или не простить? — снова повторил Сталин, теперь уже не разделяя двух половинок фразы.

Опять пошел, опять вернулся. Опять с той же самой интонацией повторил:

— Простить или не простить?

Два или три раза прошелся взад и вперед и, отвечая сам себе, сказал:

— Простить...»

Далее Симонов, оказавшийся случайным свидетелем процесса манипуляции Сталиным со стороны окружения, говорит

«...Таким образом, на наших глазах шла речь не о том, чтобы простить или не простить виноватого, а о том, поверить или не поверить клевете на ни в чем не повинного, клевете, соответствующим образом оформленной в духе того времени со всеми необходимыми атрибутами мнимой неопровержимости.»

Далее Симонов через 25 лет после хрущевского фейка на ХХ съезде начинает переосмысливать виденное своими глазами и заявляет:

«Сейчас я почти убежден в том, что Сталин заранее, еще до заседания, и прекрасно знал о том досье, которое в соответствующем месте заготовили на Злобина, и уже принял решение, не посчитавшись с этим досье, дать Злобину за «Степана Разина» премию первой степени, даже не снизив премии до второй или третьей — так и оставив ее первой. Если так, то, стало быть, сцена — «простить или не простить» — была сыграна для нас, присутствовавших при этом представителей интеллигенции. Чтобы мы знали, как это бывает, кто окончательно решает такие вопросы. Кто, несмотря на прегрешения человека, принимает решение простить его и дать ему премию. За кем остается право на эту высшую справедливость, даже перед лицом вины человека. Какие-то другие люди помнят только о вине и считают, что нельзя простить, а Сталин считает, что вину можно простить, если этот же человек сделал нечто выдающееся.

С достоверностью утверждать, что все это было именно так, не смею, но почти убежден, что догадка моя справедлива и что способность в некоторых обстоятельствах быть большим, а может быть, даже великим актером была присуща Сталину и составляла неотъемлемую часть его политического дарования.»

Почему Симонов задним числом начинает пересматривать свои непосредственные впечатления, через 25 лет, когда все впечатления стерлись и можно внушить себе все что угодно?! Зачем искать черную кошку в темной комнате, когда ее там нет? А мысль, что Сталин разыгрывал свою роль перед Симоновым (?), мне и вовсе кажется абсурдной.

Или вот еще отрывок из рассматриваемого источника:

«Эта ассоциация тоже у меня возникла в связи с теми моими воспоминаниями, о которых я говорю (слова вкладываются в уста адмирала Исакова — ВК).

Вот одно из них. Это происходило на Военном совете, незадолго до войны, совсем незадолго, перед самой войной. Речь шла об аварийности в авиации, аварийность была большая. Сталин по своей привычке, как обычно на таких заседаниях, курил трубку и ходил вдоль стола, приглядываясь к присутствующим, иногда глядя в глаза, иногда в спины.

Давались то те, то другие объяснения аварийности, пока не дошла очередь до командовавшего тогда Военно-воздушными силами Рычагова. Он был, кажется, генерал-лейтенантом, вообще был молод, а уж выглядел совершенным мальчишкой по внешности. И вот когда до него дошла очередь, он вдруг говорит:

— Аварийность и будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах.

Это было совершенно неожиданно, он покраснел, сорвался, наступила абсолютная гробовая тишина. Стоял только Рычагов, еще не отошедший после своего выкрика, багровый и взволнованный, и в нескольких шагах от него стоял Сталин. Вообще-то он ходил, но когда Рычагов сказал это, Сталин остановился.

Скажу свое мнение. Говорить это в такой форме на Военном совете не следовало. Сталин много усилий отдавал авиации, много ею занимался и разбирался в связанных с нею вопросах довольно основательно, во всяком случае, куда более основательно, чем большинство людей, возглавлявших в то время Наркомат обороны. Он гораздо лучше знал авиацию. Несомненно, эта реплика Рычагова в такой форме прозвучала для него личным оскорблением, и это все понимали.

Сталин остановился и молчал. Все ждали, что будет.

Он постоял, потом пошел мимо стола, в том же направлении, в каком и шел. Дошел до конца, повернулся, прошел всю комнату назад в полной тишине, снова повернулся и, вынув трубку изо рта, сказал медленно и тихо, не повышая голоса:

— Вы не должны были так сказать!

И пошел опять. Опять дошел до конца, повернулся снова, прошел всю комнату, опять повернулся и остановился почти на том же самом месте, что и в первый раз, снова сказал тем же низким спокойным голосом:

— Вы не должны были так сказать, — и, сделав крошечную паузу, добавил — Заседание закрывается.

И первым вышел из комнаты.

Все стали собирать свои папки, портфели, ушли, ожидая, что будет дальше.

Ни завтра, ни послезавтра, ни через два дня, ни через три ничего не было. А через неделю Рычагов был арестован и исчез навсегда.

Вот так это происходило. Вот так выглядела вспышка гнева у Сталина.

Когда я сказал, что видел Сталина во гневе только несколько раз, надо учесть, что он умел прятать свои чувства, и умел это очень хорошо. Для этого у него были давно выработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней… Все это были средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить своих чувств, не выдать их. И это надо было знать для того, чтобы учитывать, что значит в те или иные минуты это его мнимое спокойствие.»

Если этот факт и имел место, то скорее всего он был на последнем совещании, на котором присутствовал Рычагов, а именно: 9 апреля 1941 г. На совещании присутствовали: Тимошенко, Жуков, Ворошилов, Жданов, Маленков, Рычагов, Жигарев. Самого Исакова, в беседу с которым вставлен этот отрывок, на совещении не было — не тот уровень. Так что это типичная палимпсеста. При этом материал подается в таком стиле, чтобы произвести впечатление о самодурстве Сталина.А мы давайте включим критическое мышление и задумаемся — мог ли иметь место такой факт?

Представьте себе ситуацию: идет разбор причин аварийности в военной авиации, естественно, ищут причины и, конечно, сбиваются на личности типа: бракна моих заводах потому, что немои заводы поставляют некачественные полуфабрикаты и т.д. И вдруг со стороны ВВС (Представитель Заказчика, между прочим) бросается обвинение, что в армию поставляются летающие гробы. Это означает, что тогдашний Наркомавиапром Шахурин, его заместитель Яковлев, и бывший нарком М.М.Каганович (родной брат Лазаря Моисеевеча) — вредители. Обвинение более чем серьезное. Оно задевает за живое многих и многих из власть предержащих, в том числе и Маленкова, который по партийной линии курирует авиацию. Все они, естественно, отнекиваются и требуют создать компетентную комиссию. А комиссия, в свою очередь, просто обязана найти недостатки у Рычагова, иначе им самим ГУЛАГ обеспечен. Ну и все. Надо же думать головой, когда бросаешься такими обвинениями.

С другой стороны, понятна реакция Сталина (если вообще такой инцидент имел место, еще раз повторяю, что сам Исаков, на чьи слова Симонов ссылается, на совещании не был, и мы имеем дело с обыкновенным слухом): итак, идет обсуждение в узком кругу причин аварийности самолетного парка для того, чтобы выявить и устранить причины аварий. И вдруг один из присутствующих заявляет нечто в духе современного либерального блогера: «Что вы там обсуждаете, это ведь рашка-парашка, ничего-то у вас не выйдет!». Конечно, это совсем неконструктивно и устранению причин аварийности не помогает. Обсуждение в таком ключе — это потеря времени и Сталин резонно заявляет, что «вы не должны так говорить!»А вспышка гнева Сталина вполне естественна для нормального человека — его напрямую обвинили в том, что он посылает людей в гроб. Поражает лишь выдержанность Сталина — он в этой ситуации задержал рвущиеся из груди эмоции и просто закрыл совещание.

Далее. В глаза бросилась мне еще одна странность. К.Симонов со слов Василевского так характеризует Тимошенко во время финской кампании:

итак, наркомом «…был назначен Тимошенко.

На фронте наступила месячная пауза. По существу, военные действия заново начались только в феврале. Этот месяц ушел на детальную разработку плана операции, на подтягивание войск и техники, на обучение войск. Этим занимался там, на Карельском перешейке, Тимошенко, и занимался, надо отдать ему должное, очень энергично, тренировал, обучал войска, готовил их. Были подброшены авиация, танки, тяжелая, сверхмощная артиллерия. В итоге, когда заново начали операцию с этими силами и средствами, которые были для этого необходимы, она увенчалась успехом, линия Маннергейма была довольно быстро прорвана»

Странность вот в чем. Поведение Тимошенко 22 июня 1941 г, а так же во время Харьковской операции 1942 г. характеризует Тимошенко как редкий «тормоз». И уж если он тормоз, то всегда. Здесь же его характеризуют как деятельного военноначальника. В этом прослеживается резкое противоречие в действиях Тимошенко во время финской компании и в качестве наркома-главнокомандующего 22 июня 1941 г. «Что есть истина?»

Еще пара отрывков для любознательных. Вот как начиналась борьба с космополитизмом со слов Симонова

« А вот есть такая тема, которая очень важна, — сказал Сталин, — которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, — сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчетливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально ее воспроизвести, — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: — засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным.

— Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь они и хвосты задрали.

Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил:

— Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает, — и он снова заговорил о профессоре, о котором уже упоминал. — Вот взять такого человека, не последний человек, — еще раз подчеркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов.»

А ведь все правильно сказал. Замените слова советский патриотизм на русский патриотизм и будет современное звучание. Другое дело что приспособленцы в окружении Сталина довели его мысль до абсурда, ноэто уж, как говорится, другая тема.

И наконец, последний отрывок, который я считаю нужным привести: как в окружении Сталина постепенно образовывался сговор элиты. Пишет Симонов:

«Тридцатью годами позже того заседания, на котором поведение Вознесенского привлекло мое внимание, один из тогдашних министров — Иван Владимирович Ковалев, с которым мы оказались в одной больнице между чахлыми, недавно посаженными деревцами, вспомнил, как, в качестве министра железнодорожного транспорта сопровождая Сталина в одну из его первых послевоенных поездок, по времени относившуюся примерно к тем же годам, о которых у меня шла речь, услышал от Сталина одобрительные слова о Вознесенском:

— Вот Вознесенский, чем он отличается в положительную сторону от других заведующих, — как объяснил мне Ковалев, Сталин иногда так иронически «заведующими» называл членов Политбюро, курировавших деятельность нескольких подведомственных им министерств. — Другие заведующие, если у них есть между собой разногласия, стараются сначала согласовать между собой разногласия, а потом уже в согласованном виде довести до моего сведения. Даже если остаются не согласными друг с другом, все равно согласовывают на бумаге и приносят согласованное. А Вознесенский, если не согласен, не соглашается согласовывать на бумаге. Входит ко мне с возражениями, с разногласиями. Они понимают, что я не могу все знать, и хотят сделать из меня факсимиле. Я не могу все знать. Я обращаю внимание на разногласия, на возражения, разбираюсь, почему они возникли, в чем дело. А они прячут это от меня. Проголосуют и спрячут, чтоб я поставил факсимиле. Хотят сделать из меня факсимиле. Вот почему я предпочитаю их согласованиям возражения Вознесенского».

И вот вам причина, почему «заведующие» воспринимали Вознесенского как нечто чужеродное (по-видимому, он с ними не согласовывал)и в конце концов сжили со света (напомню Вознесенский был расстрелян 1 октября 1950 г. во время, когда официально главой государства был «заведующий» — Булганин)

Странное дело, сколько раз я не проверял факты, порочащие Сталина, я ни разу не нашел правды в этих, не боюсь этого слова, доносах. Все по методичке о ложечках; и хотя ложечки нашлись, но пятно осталось; методика «Скрипалей» изобретена давно.

Дата первого опубликования:
0
502

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!